Банцерова Людмила Васильевна

* * *

И Бог помогал им предвидеть прохладу,
дорожные хляби и стук молотка…
Биение сердца скользило по саду
в движеньях беспомощного мотылька.

И Он утешал их в означенном лете –
привиться пчелиной усмешкой с утра,
пока ещё горестный свет не заметен,
незыблем в древесном изгибе ребра…

И падали листья, и скорбную щёку
призывно, как семя, клевал воробей…
И Бог приносил эти яблоки к сроку –
притихших по миру великих скорбей.

И вновь возвращался к стремительным птицам,
к частицам сознанья природы скупой,
к домам восковым – ледяным черепицам,
взмолившись страдальческой, детской рукой…

А был ли младенец в мерцающих ливнях,
где старые лодки его берегли?..
Хватило бы силы, замешанной глины,
каменьев прибрежных вдали…

* * *

Я признаю – ответствую, что сердце будет раной!
В саду непроницаемом, до одури глухом
шмеля услышу зов – непредсказуемый, гортанный –
вонзится в небеса, как прокажённый, за окном.
Шаги неспешные мои, каких земель созвучие,
каких немых травинок пожелтевший горизонт?..
А где-то там, среди дерев восстанет новомученик,
мучительно презрев победного оврага стон.

Шаги мои – из всех земных болей подслушано,
из всех гнездовий вдовьих – обречённость-полынья.
Мне этот мир запомнится зияющими лужами,
кривыми досками, гвоздём нездешнего жилья.
И проплывут пичуги колыбельные, ведомые,
во мне завязнут коконом, провидческим зерном.
Не воспросить теперь богов, не отойти от дома мне,
молящих мирных рук не увидать и не сказать «шалом»!..

Я вам ответствую! Я голос слушаю безвременья –
латунный звон его и озабоченность крюков.
Вот так бликуют тополя зелёно-горьким семенем,
не замечая прорези смолёных битых чердаков.
Шаги мои – всего лишь судороги тленных веток,
смешного очага, печной трубы погрешность – скол.

И что припомню я: невинный говор малолеток,
и огненный терновый куст, что так смертельно цвёл…

РЕКА

В этих грустных окраинах стихну в мучительном слове.
Поживу. Я в начале полей, ожидающих смерч.
Не рыбачу пока, но отцовская сеть наготове –
только лодку в дорогу собрать и гомеровский меч.
Я давно залегла в берегах водянистой прохлады,
не подмочена снедь, лишь прострелена небом рука.
Перелётные птицы поют у могильной ограды,
вынимая из стремени память и нерв позвонка…

Слышишь, реки звучат не во мне, а в библейских прихожих?
Не дарована мне переливов речных кутерьма.
Эх, река! Я давно на тебя безутешно похожа.
Хочешь жизнь на «блошином» базаре отдам задарма?
В этих стылых окраинах время забилось в скворечни,
подытожилось в ливнях скрипучим ознобом двере́й.
Бьётся быстрая речка во мне – мы теперь бесконечны,
мы ещё остроносее будем пиратских твоих кораблей.

Только всхлипы речные и слышу да поступь земную,
да вдогонку дрожанье предместий, хорал тростника.
Эту водную взвесь к рыбакам и моллюскам ревную,
превращаясь в полоску не спящего в ночь маяка…
Вот река сохранит мою боль, приумножив моленье.
И, река, за поводья меня не тяни – я иду за тобой…
Твои воды во мне. Всё подвержено столпотворенью:
адреса берегов и мелькание рыб за спиной…

Сяду в лодку твою, ни мытарств не приму, ни капризов.
Глубочайшие речи твои признаю, высоту берегов.
Вот и в путь собралась – всей рыбёшкой давно ли пронизан
мой медлительный век, мой ускоренный час – крысолов?..
Вот и время пришло собирать этих рыб одичание.
Постою у воды, у продрогшей земли на виду.
Не забуду дыхание волн, их святое молчание,
человечью, а может речную свою маету…

* * *

Друг мой, вот выстроишь дом на просвет одинокий,
камень на камень тяжёлый, клади на весы.
Чёрные земли вонзятся в летящие строки.
Нет, я не вижу лачуг, лишь гуденье осы.
Стены возводишь – привычными стульями скрасишь.
Где-то в пролёте окна недосказана мысль,
в детство твоё убегает – погибла на трассе,
вот где безмолвно таится пророческий смысл…

Друг мой, вся бездна твоя – наскребла на полслова.
Слёзы свои не вывешивай мокрым бельём.
Вот возведёшь свой очаг – этим всем арестован.
Дождь из стакана в стакан не спеша перельём.
Ах, эти стены – огромные тихие идолы,
всеми грехами набитые, всею молвой.
Вот ведь и реки мальками прорежутся гиблыми,
ты их в лавине белесых туманов сокрой.

Друг мой, вот выстроишь дом, а ведь камни, как души,
чуют предместья – неровный заброшенный круг,
сад навсегда опустевший во время удушья,
талые воды предзимья неспешных округ.
Горестно руки положишь свои на колени,
точно эоловы арфы – врастут в позвонок.
Слышится тихое эхо твоих появлений
в доме, где льётся по каменным стенам вьюнок…

* * *

А я сегодня слышу, снег опять пошёл –
и так неистово, неимоверно, гибло.
Вот так, наверное, в раю бывает хорошо
до сотворенья мира – нервного изгиба.
Иду легко по саду. Брошенный теперь –
за всю мою неверность и злословье.
Я приоткрою тишину, открою дверь
в назначенное кем-то мне зимовье…

А снег идёт. Он кажется вовсю живым –
таким иным, без причитаний и уловок.
И только, может, мой надмерный мирный дым
спасёт меня от скудных, мёртвых зарисовок.
Шагнуть в просвет и встретиться живьём
с продрогшею травой, которая под снегом.
И тяготы не различать – окна проём –
на этой частоте остаться человеком…

Сейчас со мною только снег… Мой долгий день –
штрихом в гравюре Дюрера теперь отмечен.
И мнится, снѐжится прицеленной картечью
пространство сельское застывших деревень…
Здесь время холодов течёт, и мне не приподнять,
не осознать доверчивость того, кто умер,
кто, в предрассветном сотрясаясь трюме,
уже не смог весны дождаться и понять…