Валерий МИХАЙЛОВСКИЙ

Король фурнитуры

ПРЕДИСЛОВИЕ

Так не бывает, чтобы, попирая мораль, не прислушиваясь к совести, потакая пороку и бесчестью, человек, даже достигший благополучия (в смысле богатства и статуса) чувствовал бы себя безмятежно и счастливо. Достигнув желаемого результата (богатства, положения в обществе), вольно или невольно всплывёт из памяти и путь к этим благам. Будет ли «мучительно больно»? БУДЕТ!

Ни один человек на свете не станет утверждать, что мораль и гнусность произрастают на разных планетах, как, впрочем, не рядом ли произрастают сострадание и подлость в заблудшей душе.

До 1991 года прошлого столетия, мы – все до одного, были моральны и совестливы, и в то же время не то, чтобы бедны, как церковные мыши, но серы, как названный персонаж – это уж точно. Что сделало с нами время? Одни – сказочно разбогатели и в этом, поверьте, им плохими советчиками стали бы совесть да мораль, другие же упали «на дно», в чём им успешно «помогли» эти две добродетели.

Где та золотая середина? И есть ли она? Есть ли на белом свете хоть один праведник, не совершивший ни одного предосудительного поступка, и найдётся хоть кто-то из самых мерзких негодяев, хоть однажды не пожалевший голодного котёнка? Можно ли каждого бедного и убогого бессребреника автоматически записывать в список беспорочных созданий, а всех богатых и успешных скопом запихивать в прокрустово ложе отчаянных подлецов?

Не так давно я встретил своего одноклассника, друга детства. Мы не виделись около сорока лет, со времени того далёкого выпускного вечера, запомнившегося белыми нарядными платьями наших девчонок, и чопорными костюмами, неловко сидящими на нескладных подростковых фигурах мальчиков. Я помню красные, наполненные слезами Эдькины глаза. Меня тогда поразило то, что он не заплакал, поборов острую душевную боль. Потом, не пущенная на свободу слеза высохла, но он усилием воли не позволил себе размазать её ладонью, у него не задрожал подбородок, не скривились противно губы. А ведь было от чего расплакаться, и каждый его понял бы: его лишили заслуженной золотой медали. Просто в параллельном классе училась дочь завуча школы, которую за уши тянули на получение этой самой медали. Вся школа только об этом и судачила, и все будто ждали чего-то неправедного и бесчестного: неужели блестящего ученика, побеждавшего на многочисленных олимпиадах, оставят без заслуженной награды? Все знали, что невозможно оставить без медали дочь завуча, но и блестящего ученика нельзя не принимать в расчёт. Осложняло эту ситуацию ещё и то, что по разнарядке на школу выделена только одна золотая награда за безупречную учёбу.

Я не нашёл в себе силы подойти и утешить друга, опасаясь того, что от этого ему станет только больнее, и он не выдержит. Даже, когда заплаканная «классная» сказала дрожащим голосом: «У тебя могут отобрать медаль, но ум никто не отнимет», он сдержался.

Беднее семьи Эдуарда в школе не было. Беспутная мать-

одиночка растила троих из пятерых, рождённых от разных отцов детей. Она билась как рыба об лёд, чтобы хоть чем-нибудь накормить своих детей. Перед выпускным вечером она продала трофейное платье, оставшееся ей в подарок от очередного горе-

мужа. На вырученные деньги она купила сыну костюм и туфли для выпускного вечера. Сама же осталась дома заливать радость самогоном по поводу того, что ещё один птенец наконец-то выпорхнет из гнезда.

Теперь мой друг богат и успешен. Мы долго болтали о жизни вообще и о его жизни в частности. Он поведал мне свою судьбу откровенно, без утайки. Так могут поступать только очень уверенные в себе люди. Так ещё поступают люди, уверенные в своей безнаказанности.

Путь к богатству оказался весьма тернист и витиеват; и, как оказалось, к сожалению, не совсем праведным. Меня потряс его откровенный рассказ-исповедь. Раскаяния в его повествовании я не обнаружил. Он стал другим – чёрствым и беспринципным… Счастлив ли он? Я ощущал в его рассказе ту еле уловимую интонацию, которая давала повод к сомнению.

Но всё начиналось в том далёком детстве…

ЧАСТЬ I

АРИФМЕТИКА, КЕРОСИН И ПЕРВЫЕ ДЕНЬГИ

Примостившись к самодельному, грубо сколоченному столу, намертво прилепленному к стене, Эдик делал уроки. Вколоченные ножки в земляной пол, пристроенный вместо столешницы кусок толстой фанеры, подчёркивали невыгодную горизонталь, сходившуюся острым углом с оконной рамой. Стол скорее напоминал широкий подоконник с уткнутым в самую середину углом перекошенного окна. Преимущество стола состояло в том, что до самого темна можно было заниматься, не зажигая опостылевшей керосинки. Каждый раз, садясь за стол, Эдик гордо поглаживал столешницу, отшлифованную им же мелкой наждачной бумагой и покрытую мебельным лаком. Стол имел довольно странный вид: его разделяла прибитая Вадиком планка, делившая это сооружение на правую половину, служившую письменным столом и левую, где громоздились гнутые алюминиевые кастрюли, тарелки и прочая нехитрая кухонная утварь. Только когда всё семейство садилось трапезничать, он разрешал переходить на его половину, предварительно застелив клеёнку, подаренную торговцем керосина – старым, как ему казалось тогда, евреем дядей Изей.

Кажется, ни о чём не думал этот десятилетний мальчишка, уставившийся тягучим взглядом в покосившееся окно. Мысли его заплутали в белых кружевах весеннего цвета. За окном цвела вишня. Её белые пушистые лапы гладили стекло. Слетали мелкими снежинками лепестки. Небо клубилось тёмными тучами. Вдруг сверкнуло, и Эдик стал отсчитывать секунды: «шесть, семь, восемь, девять». Тишину разорвало раскатистым грохотом. «Три с половиной километра от нас» – подумал Эдик. Он недавно у своего друга в детской энциклопедии узнал скорость звука и теперь высчитывал расстояние до эпицентра грозы. Снова вспыхнуло. Эдик заметил даже кривую молнию сквозь цветущую вишню.

Громыхнуло через пять секунд.

– К нам гроза идёт, – сказал он, повернувшись к маме.

– О, господи, – вздохнула она, перекрестилась, оторвавшись от шитья, – первая гроза в этом году…

Сколько помнил Эдик, мама сидела с иголкой, перешивая на младших прохудившуюся изношенную одежду, мастерски зашивая дырки. Вся работа выполнялась вручную. Иногда мама засыпала, уронив голову на лоскут какого-то линялого сукна, и Эдик убирал иголку, проводил сонную, уставшую маму в угол, укладывал, укрывал старым одеяльцем, а сам пытался дошить незаконченное. Получалось не так ловко, как у мамы, но он старался.

Через какое-то время яркой вспышкой осветило стол у окна и громыхнуло так, что посуда звякнула, и мама торопливо перекрестилась, лёжа в своём углу. Эдику показалось, что их старый дом вздрогнул.

– Хоть бы хата не развалилася, – тихо прошептала мама.

Лил дождь немилосердно. В хате потемнело, дохнуло сыростью. В углу у печки на потолке появилась капля, другая, заструилась дождевая водица. Эдик выскочил в сени, схватил старое ведро, подставил под ручеёк.

– Завтра к дядьке сбегай. Может, заделает дыру. Совсем крыша прохудилась, – мама подошла к Эдику, взяла шитьё. Усталость улетучилась. Её глаза увлажнились. – Когда уже вы у меня с Валеркой постарше станете, – вздохнула тяжело.

Она глянула в дальний угол, где спал младший прямо на земляном полу, подстилкой ему служила облезлая шкура неизвестного зверя, из-под рваного одеяла торчали грязные пятки. Валерка не проснулся ни от громового грохота, не слышал он и слов матери.

– За карасином сходи. Карагаз нужно заправить да лампы.

– Керосин, керогаз, – поправил Эдик.

– Шибко грамотный, – обиделась мать. – Одевайся и – айда. Дождь, вроде притих. И не задерживайся нигде.

Одевался Эдик с радостным чувством освобождения.

Не нужно было спорить с Валеркой по поводу одних на двоих сапог. В этом году им повезло: ходят в школу в разные смены. Но выбрал (у него был выбор!) Эдик не сапоги, а резиновые обрубыши, в которых обычно выходили домашние на улицу по нужде. Кирзовые сапоги быстро размокали в жидкой грязи, и Эдик не любил этого ощущения сырости. Да и просьбу мамы долго не задерживаться, он истолковал по-своему, исходя из нужд семейства: калоши могут понадобиться ещё кому-то.

И вот он уже прыгает по лужам, пытаясь не набрать мутной воды из журчащих потоков в обрезанные резиновые сапоги, больше похожие на глубокие калоши. Чтобы они не соскакивали с ног, Эдик намотал на ноги суконные портянки из старой шинели. Дождь прекратился враз, будто краник кто перекрыл. Вот только что лило, как из ведра, а тут уже и солнышко проглядывает, птички затрещали на все лады, и пряный запах цветущих садов окутал всю улицу. Эдик достал из кармана сделанный из старого тетрадного листа кораблик, расправил его и пустил в бурный поток. Кораблик потащило, разворачивая на ходу. Поправляя кораблик случайно поднятой веткой, мальчик быстро вприпрыжку шлёпал по жидкой грязи, огибал крутые повороты ручья, то останавливался, снимая бумажное судёнышко со встречавшихся мелей, а то и подталкивал его в стоячей воде.

Не нужно быть очень наблюдательным, чтобы заметить, что мальчик, занятый своим корабликом хромает из-за того, что одна нога его значительно короче, но он уже приноровившийся к этому недостатку ловко вприпрыжку носится по лужам, не замечая ничего вокруг. Трёхлитровый алюминиевый бидончик для керосина, привычно прятавшийся в засаленной самодельной тряпичной сумке, Эдику не мешал.

Он и не заметил, как припрыгал к погребку с белой дверью. Огромный амбарный замок его не смутил. Эдик толкнул расшатанную калитку рядом с погребком, зашёл во двор.

– Ой, Эдик, как хорошо, что ты сейчас пришёл, – из-за куста набравшей цвет сирени, вышел старик, как тогда казалось Вадику, одетый в такое замызганное рваньё, что даже Эдик, повидавший всякое в своей горемычной жизни, удивлялся тем наивным детским удивлением, которое быстро проходит, но долго помнится, – я имею на тебя надежду.

– Здравствуйте, дядя Изя! – Эдик оторопел от неожиданности. Трудно привыкнуть к этой взлохмаченной клочкастой редкой бородёнке и к такой нелепой мятой шляпе и, к перевязанным грязным шнурком, ботинкам.

– Не обращай внимания на мой вид, – перехватил взгляд хозяин, – я тут канавку копаю – топит нас. Я не знаю, как там у вас на том конце улицы, а у нас так лило, так лило…Это же просто потоп… – запричитал он нараспев. – Эдик, ты в какой класс ходишь?

– В третий.

– А моя Дора в четвёртый. Она говорит, что ты хорошо задачки решаешь. Дорочка по всем предметам – хорошо, а задачки – плохо. Ты арифметику за четвёртый знаешь?

– Я даже алгебру за пятый класс немного знаю, – гордо ответил Эдик.

– Мне говорила учительница, что ты по арифметике хорошо, что ты умный мальчик.

Эдик покраснел. Он не очень любил, когда его хвалили. Наверное, потому что обращали внимание, а ему не нравилось, когда его разглядывают. Он стеснялся своей одежды, перешитой с чужого плеча, своего уродства, своей стрижки с безобразными лесенками, оставленными неумелой рукой старшей сестры. Учительница, сразу уловила эту черту мальчика и старалась не вызывать его к доске, позволяя отвечать с места, чего другим ученикам не позволялось. И Эдик был в душе благодарен учительнице за эту маленькую поблажку.

– Не нужно стесняться своего ума, пусть будет стыдно тем, кто не может сложить дважды два, – не понял причины замешательства продавец керосина, – Если ты умеешь правильно считать, ты никогда не ошибёшься себе в убыток… Так ты поможешь Дорочке с задачками?

– Да, мне не жалко, – тихо выдавил после паузы Эдик.

Ему нравилась эта розовощёкая весёлая девчушка, и от этого он растерялся и покраснел.

В этот же день Эдик дал свой первый в жизни урок, и что самое главное – ему заплатили: Дорин отец налил ему три литра керосина, а взял только за два.

– Десять копеек заберёшь себе. Это – за урок. Хорошо у тебя задачки получаются. Молодец! Ай, молодец! Приходи каждый день заниматься. А я тебе буду давать керосина три литра, а брать за два.

– Я не могу брать керосин даром, – смутился Эдик.

– Хорошо, ты у меня будешь покупать керосин, а я тебе буду платить по 10 копеек за урок.

– Так керосин же восемь копеек стоит.

– Слушай, мальчик, не морочь мне голову. У тебя своя арифметика, а у меня – своя.

Эдик шёл домой, не замечая ручейков, луж, выглянувшего солнца. Он первый раз в жизни заработал деньги – сам. От зажатых в ладони медяков исходило такое тепло, что ладошку жгло. Вспомнилось, как дядя Миша иногда говорил: «Возьми пятачок, погрей руки». И действительно пятачок, крепко зажатый в руке, начинал согревать ладошку. Почему так получалось, Эдик пока объяснить не мог. Дядя Миша редко, но баловал Эдика и пару раз в году давал ему по пятаку. Обычно это случалось в день Эдькиного рождения и на Пасху. Всегда этот подарок для мальчика становился главным событием, и тратил он этот пятак одинаково: покупал пончик с повидлом и, на оставшуюся копейку – стакан газированной воды без сиропа. Ему нравилось чувствовать себя самостоятельным и покупать на свои деньги. Уже чудилось ему, как, съев вкуснейший горячий пончик, подходит к толстой, с пробивающимися усиками тётке, продающей газированную воду, и гордо говорит: «А мне с двойным сиропом!» И, конечно же, он закажет с двойным сиропом после Вовки: тот всегда любит так важно подчёркивать: «а мне с сиропом», и всегда после того, как Эдик допивает свой стакан несладкой воды.

– Ты где шлялся битый час? К дядьке бежать нужно. Вон крыша протекла, – мама перебила его сладкие мысли.

– За керосином ходил, – он потупил голову. Эдик не решился открыться, спрятал два пятака в карман и зашёл домой.

– Мне за дрожжами бежать нужно, калоши жду, – мама налила жидкого супу, – ешь давай. Мы с Валеркой уже поели, тебя не дождались, – голос её стал мягким, привычным.

Ещё самогон, его запах. Долго, вернее постоянно, запах браги будет преследовать Эдика. Он своим детским умишкой смекал, что мама варит самогон, продаёт его, рискуя каждый раз ради них. Это было её работой: торговать дрожжами, самогоном, продавать старые трофейные вещи. Те небольшие вырученные деньги помогали тянуть всё хозяйство, добывать пищу своим детям. Её периодически забирали в милицию, её гоняла администрация рынка за то, что не платила за место. Ей приходилось драться с торговками, держать ухо востро с мелкими воришками. Она переносила всё, будто и не замечала никаких унижений. Эдику претило и то, что мама, иногда выпив самогона, громко рыдала, кляня свою судьбу. На утро её снова можно было увидеть на рынке, опасливо озирающуюся по сторонам. Завтра детей нужно кормить, ровно также как вчера и позавчера.

А у Эдика появилась своя работа. Он каждый день, как только заканчивал свои уроки и какие-то дела по дому, порученные мамой, бежал помогать осваивать арифметику этой славненькой девочке. Его сердце трепетало при виде её карих большущих глаз, нежных рук, всегда чистых и ухоженных. Он украдкой касался её платья, или, как бы невзначай, – гладкой кожи её рук. Закончив с задачками, Дора садилась за старый рояль, стоявший посредине большой залы, и пиликала простенькие мотивчики, потом она усаживала его рядом, и он с удовольствием бил по клавишам беспорядочно, однако, пытаясь попасть в такт с Дорой. Девочка звонко хохотала.

– Вы таки расстроите рояль. Дора, ему же почти сто лет! Ещё мой дедушка Исаак в Одессе играл на этом инструменте, – негромко и как-то по-доброму мягко нараспев говорила Дорина мама, заглядывая в приотворённую дверь. В это время из кухни тянулся запах вкусной еды.

Эдику казалось странным, что рояль называют инструментом. Раньше он знал, что инструмент – это молоток, отвёртка, а тут – рояль…

Дети, хихикнув, замолкали, и Дора начинала снова играть заученные мелодии. Эдик следил за её пальцами и удивлялся тому, как они сами находили нужные клавиши.

Обязательными стали вкусные пироги с вареньем и душистый чай. «Ну, всё не так, как у нас, всё не так» – думал Эдик.

Ещё странным для Эдьки было то, что туалет находился дома. Об этом ходили слухи. «У Изи керосинщика уборная прямо в хате» – говорили взрослые. «Совсем эти евреи с ума сходят – где живут, там и срут», – как-то сказала в сердцах огромная тётка Груня, известная всему городку матерщинница.

Однажды Эдик попросился в туалет, дядя Изя открыл дверь в коридоре, и взору мальчика открылась картина, ранее им невиданная. Он оторопело вытаращил глаза, остановился как вкопанный, не смея сделать шаг в сторону белой посудины. Дядя Изя понял, что мальчик впервые увидел унитаз, и тихонько, чтобы никто не слышал, сказал:

– Делай всё туда, в унитаз, а потом дёрнешь за шнурок вот так, – он дёрнул, вода грозно заурчала, – и всё смоется.

Эдик густо покраснел и шагнул к урчащей посудине.

Многое его удивляло в этом необычном доме: и большая радиола, и книги, стоящие рядами на полках, и старинная мебель, и смешной электрический утюг, и множество детских игрушек.

Скоро сумма заработанных денег округлилась до рубля. Эдик бежал в школу, размахивая своей матерчатой сумочкой, вместо портфеля. Солнце ярко слепило, цвели яблони, жужжали пчёлы, ракетами носились шмели. Мальчик то и дело останавливался, доставал хрустящую бумажку, разворачивал её, словно проверял на подлинность, складывал вдвое и снова укладывал на дно кармана, как бы боясь, что она вдруг выскочит и потеряется. Уже перед самой школой он снова остановился.

– Ты где такие деньги взял? – спросил Жорка из параллельного класса.

– Не твоё дело, – Эдик испугался, что его рассекретили.

До этого момента никто не знал о том, что у него есть свои деньги. Он отвернулся от Жорки, спрятал бумажку. Какая-то необъяснимая тревога, словно электрическим током пробила его. Жорка болтун и ябеда, конечно, всем расскажет. Уже тогда, будучи маленьким и несмышлёным пострелом, он безотчётно понимал, то, что потом станет его правилом: успех нужно скрывать; своим удачам, в том числе и финансовым, до поры, до времени нужно радоваться тихо и в одиночестве.

– Ты нашёл рубль, да? Где нашёл? Может, там ещё есть, пойдём, поищем, – не унимался Жорка, и тянул его за рукав.

– Я заработал, – Эдик потупил взгляд. – Не говори никому, – просяще выдавил он.

– Заработал! Ха! Дурака нашёл! Врёшь!

К мальчишкам подходила весёлая ватага ребят.

– А у Вадьки рубль есть! – крикнул Жорка. – Он говорит, что заработал, вот врун! Он нашёл и не говорит где. А может, спёр у кого-то.

– Покажи! Покажи! – ринулись мальчишки и девчонки к Эдьке.

Эдик, крепко сжав рубль в кармане, вприпрыжку, хромая побежал по школьному двору. Хотелось реветь, слёзы просились наружу, резало в глазах, но он растёр их ладонями и не дал слезам вылезти мокротой.

Май исходил последними деньками. Весёлое время прощания школьников перед каникулами. Последние контрольные и здравствуй, тёплое свободное лето. Только один человек среди весёлой школьной братии не ощущал этого всеобщего восторга. Эдик в эти дни вёл себя странно: приходил в школу один, из школы тоже старался улизнуть так, чтобы никто не заметил. Он подолгу бродил по городу, заходил в разные магазины. То он засматривался на аккуратно сшитый костюм, то вдруг его несло в обувной отдел, где крепко пахло новой кожей, и он издалека читал ценники. На костюм, туфли, на пальто и другие нужные ему вещи денег у него не хватало. Уже два рубля, две хрустящие бумажки сжимал он в кулаке, но, оказывается, и этого так мало…

Эдик, бесцельно шатаясь по улицам, мысленно находил применение своему капиталу: то вдруг ему хотелось купить глобус, но оказывалось, что не хватало каких-то полтора рубля, то ему хотелось купить дорогих конфет, таких, какими угощала мама Доры, но тут же выходил из продовольственного магазина: «Я девчонка, что ли?» – думал он в такую минуту.

Вдруг он представлял себя, заказывающего два, нет – три стакана подряд газированной воды с сиропом… Он уже видел круглые глаза Вовки. Он даже рассчитывал, насколько хватит ему денег, если каждый день съедать по пончику и выпивать по стакану сладкой воды. Получалось много, но Вовка послезавтра уедет к бабушке и весь смысл этой затеи терялся.

Тут он остановился перед парикмахерской. Из открытой двери вышел мальчуган с модной прической «под бокс».

– Привет, Эдька, проходи, очереди нет! – бросил он. От него исходил запах настоящего мужского одеколона.

– Я сейчас – сладкой воды выпью и тоже постригусь, – сказал Эдик важно, и он действительно прошагал через площадь и громко сказал:

– Мне с двойным сиропом.

– Ничего себе! – протянул соседский мальчуган, увидев, как Эдик достаёт из кармана два рубля, как один рубль подает толстой тётке, другой – деловито сложив вдвое, сунул обратно.

– Ты где деньги взял?

– Заработал.

– Врёшь.

– А, вот не вру, – Эдик отвернулся, выпил воду, пересчитал сдачу, и направился в парикмахерскую. Первый раз в жизни.

Сколько раз он с завистью смотрел в эту дверь. Однажды он даже заходил туда и с восторгом следил за руками парикмахера старого дяди Йоськи. А тот не умолкая ни на минуту, строчил языком также быстро, как и работал руками: расчёска, ножницы, расчёска, ножницы – щёлк, щёлк, щёлк… Ножницы словно плясали в его пальцах. И все движения точны и рассчитаны, и ёлочек не получается после стрижки, не то, что после Таисии. Эдика обычно стригла его старшая сестра, и ходил он всё время с этими лесенками-ёлочками.

– Как будем стгичься, молодой человек?

– Под бокс, – сказал громко Эдик, усаживаясь деловито в кресле.

– Хогошо, под бокс, так под бокс. Очень хогошо. Я тебя почему-то не знаю, – продолжал уже свой монолог парикмахер.

– Я недавно приехал, – соврал Эдик.

– Молодец, мальчик. Как тебя зовут?

– Вадик.

– Да, Эдик, у нас хогоший гогод. Люди замечательные.

Ты знаешь. Я тут живу уже тгидцать лет. Ещё до войны я женился в Одессе на своей Гивочке и мы пееехали сюда, – Иосиф картавил, но он так быстро тараторил, что его речь сливалась в единый и неразделимый поток слов и этот недостаток не бросался в глаза. – И я ни газу не пожалел. Ты знаешь, она таки нашла хогошую габоту. А шо? Она пгодаёт газигованную воду. Да, целый день на солнце, но кто-то же должен пгодавать воду? Я тоже пги деле. Ты можешь себе пгедставить, Вадик: мой дед был цигюльником, мой папа тоже и я – пагикмахег. Какой специалист был мой папа! Какой специалист! К нему шло все начальство Одессы. Его знали все. Он сгиг всех завмагов, мясников с Пгивоза, погтовое начальство. Он стгиг даже агтистов! Да. Да, не удивляйтесь. Знаете, какой это капгизный нагод эти агтисты?

– Нет, – попытался хоть что-то сказать Эдик.

– О! Вы не пгедставляете. Какой это капгизный нагод! – Иосиф иногда говорил Эдику «вы», чем удивлял мальчика ещё больше.

– Машинка не щипает?

– Нет.

– Немецкая машинка. Мне её подагил мой папа. До войны немцы делали очень хогошие машинки. А швейные машинки?

Вы слышали пго «Зингег»

– Нет

– О… Моя мама шила на машинке «Зингег»..! Но тепегь никто не шьёт: моя жена не умеет шить. Ви видели женщину, чтоби она не умела шить? Ви скажете, что так не бивает, но оно так есть. Я и то иногда сажусь за машинку. Вот этот фагтук, я пошил сам.

Не смотрите на меня такими глазами. Да, сам! А что я могу сделать, если женщина не хочет шить, а машинка, что, по-вашему, должна пгостаивать? Такая техника! Немцы умеют делать хогошую технику. Вот эта машинка – это же чудо! – парикмахер пощёлкал машинкой перед глазами Эдьки.

Эдик уже не слушал парикмахера. Он следил за руками мастера. Да, именно так взрослые говорили об этом старом еврее – мастер. После машинки защёлкали ножницы. Эдику показалось смешным то, что отрезав кончики волос, парикмахер дробно щёлкал ножницами несколько раз, и так повторялось после каждого среза. Ножницы, сверкая в свете электрической лампочки, летали над головой, над ушами. Эдик сначала испугался, что он заденет ухо, но потом страх прошёл, и он как загипнотизированный сидел в кресле, не ощущая своего тела, и слушал непрерывное бубнение мастера.

– ВсЁ! Вас освежить «Шипгом» или «Кгасной Москвой»?

– «Красной Москвой», – выпалил Эдька, первое слово он не понял.

– Пгавильно, «Кгасная Москва» это «Кгасная Москва».

Ви знаете – все агтисты Одессы пгедпочитают-таки «Кгасную Москву»…

– С вас десять копеек.

– У меня только семь, – соврал Эдик.

– Ничего стгашного, давайте семь.

За стрижку Эдик отдал семь копеек, они уже подготовленные лежали в другом кармане, и с важным видом вышел из парикмахерской. «Бокс» вышел, что надо! Особенно почему-то понравилось Эдику, что удалось обмануть парикмахера и сэкономить три копейки. Потом ещё не раз он будет пользоваться этим приёмом, и парикмахер будет легко соглашаться на семь копеек.

Ему казалось, что каждый прохожий должен обратить внимание на его новую стрижку. Издалека он заметил соседа – старшего на два года парня. Тот сворачивал в магазин.

– Привет, Мишка! – крикнул Эдик и подбежал к нему. –

Ты завтра идёшь в школу? – Эдик перегородил вход в магазин, провёл рукой по стриженым волосам…

– Нет, не пойду. Нас уже распустили, – пробасил тот недовольно.

– Завтра же последний звонок, линейка.

Мишка не замечал чудесной Эдькиной стрижки.

– А мне-то что? Нас уже распустили, – тупо повторил он и протиснулся в дверь.

Дома тоже никто не заметил его «бокса», хотя Эдик то и дело тормошил волосы рукой. Только ближе к вечеру мама спросила:

– Постригся ты, что ли, сынка?

– Угу. Я в парикмахерскую ходил, – сказал тихо Эдик.

– В палихмахерскую? А деньги где взял? – испуганно подняла глаза от шитья мама.

– Он меня даром постриг, – соврал Эдик, боясь, что мама тоже не поверит в заработанные деньги.

– Добрый человек Йоська. Ты хоть спасибо сказал?

– Да, – Эдик опустил глаза.

Он покраснел от стыда. Так стыдно ему ещё не было никогда. Стыдно, что соврал, стыдно, что скрыл заработанные деньги. Стыдно стало и от того, что обманул парикмахера на три копейки. Ему захотелось сейчас же открыться маме, но стало боязно – вдруг мама не поверит ему, как не верили другие.

– Послезавтра одежду выдадут в школе. А то совсем поизносились, – мама ловко работала иголкой, заштопывая очередную дырку на Валеркиных штанишках.

Ежегодно в школе собирали одежду для малоимущих семей. Люди приносили одежду своих выросших из штанишек-пальтишек детей, ставшую ненужной одежду умерших родственников, кто-то приносил одежду устаревших фасонов, но таких было меньшинство. Жили люди бедно. Давала знать о себе недавно закончившаяся война, многие работали за считанные гроши. Обычно после окончания учебного года устраивали день раздачи одежды бедным детям. Так и причитала тётка-завхоз, в чью обязанность было копить, хранить, а потом раздавать одежду: «Бери, бедненький ты мой». Как унизительно рыться в старом тряпье и искать то, что подойдёт тебе, а потом услышать это «бедненький…» Противно подкатил комок к горлу. Эдик снова покраснел.

Но то будет послезавтра, а завтра последний звонок, праздничная линейка. Эдьке обычно не очень нравились такие праздники, но завтра… Он уже представлял себя в центре внимания, он видел завистливые мальчишечьи и удивленные девичьи глаза, ему представлялось, что Вовка лопнет от зависти, когда увидит его «бокс» под машинку без лесенок-ёлочек, а ещё он купит мороженое.

– Чем это пахнет от тебя? – спросила мама насторожившись.

– Одеколоном «Красная Москва»

– Твой папа всегда любил «Красную Москву». На целине сейчас Андрей Иванович, батюшка твой. Или Бог знает где… В войну танкистом был, руку потерял…

Слеза, выдавленная тяжким воспоминанием, покатилась по её лицу, она, не отрываясь от работы, вытерла лицо рукавом. Про целину, про то, что отец воевал на фронте и потерял руку, мама повторяла часто, и каждый раз слезой омывала память о том человеке, ставшим отцом Эдика. Эдик был единственным ребёнком этой свободной от принятых норм советского общежития женщины, в отцовстве которого она не сомневалась. Он даже какое-то время жил в их утлой хатынке. Во всяком случае, Эдик его помнил, хотя очень смутно. Запомнились почему-то кулёчек с конфетами и серая кепка с твёрдым козырьком, подаренные им на день рождения. Исполнилось тогда Эдику четыре года.

Эдик уже привык не обращать внимания на свои залатанные штаны, на старенькую, линялую рубашонку, на парусиновые туфли с побитыми носами и отклеенной подошвой, неумело прошитой его рукой. Сегодня утром он все отгладил утюгом, заправленным углями, для чего пришлось вставать раньше обычного. Парусиновые туфли почистил зубным порошком, как научил его дядя, и от чего они приняли приличный вид и первоначальный белый цвет.

На линейке он не стал прятаться, как всегда за спины одноклассников, а стал в первый ряд. Но никто не обращал внимания на его чудесный «бокс». Правда учительница заметила: «Молодец Эдик, ты сегодня такой аккуратный». А про стрижку ничего.

Только Дора заметила, и то после третьего захода: Эдик несколько раз павлином прохаживался перед девчонкой, будто невзначай, останавливался, спрашивал о каких-то пустяках.

– Ты, наверное, у моего дяди стригся? – спросила наконец-то девочка.

– Да-а-а! А это твой дядя? – протянул Эдик. – Тебе нравится? – и он привычным уже движением погладил стрижку.

– Конечно, нравится. Дядя Йося хороший мастер. Знаешь, какой он мастер? Он даже артистов стриг. Он такой смешной. Когда он приходит к нам, то мы все умираем со смеху. Он столько историй знает.

– Он мне тоже рассказывал, – Эдик ожидал чего-то большего. Ну, хотя бы того, что Дора потрогает его волосы, а он как бы случайно возьмёт её руку в свою ладонь, а она скажет: «Какой ты красивый, какой у тебя замечательный «бокс»». Но ничего такого не произошло, и Эдик побрёл домой в компании своих сверстников.

Потом ребята собрались на стадион погонять футбол, и он уже в одиночестве шёл по пыльной улице, обиженный на весь белый свет. Он пришёл домой, достал сложенный вдвое рубль, выгреб всю мелочь, оставшуюся от разменянного рубля, и протянул маме.

– Ты где взял такие деньги? – спросила обезумевшая мама.

– Заработал.

– Врёшь.

Мама заплакала, посмотрела на него обезумевшими от самогона глазами, попыталась обнять, но он отстранился, тупо уставившись в пол, произнёс:

– Я уроки давал Доре, а дядя Изя мне платил по десять копеек за урок, вот и набежало, – объяснил, наконец, Эдик маме происхождение двух рублей.

– Врёшь! – пьяно повторила мама, – украл?

– Я не крал, я – заработал!

– Врёшь!

Эдик выбежал на улицу, сел на пенёк для рубки дров, и от обиды заплакал. Так оскорбительно ему ещё никогда не было. Вдруг подошла мама, она обняла его за плечи и тоже зарыдала громко и по-пьяному надрывно, но его не тронула эта запоздалая жалостливая слеза.

– Дурачок, – произнесла она нетрезво, – я боюсь за тебя. Меня за воровство однажды чуть не убили. За пятьдесят копеек! Понимаешь ты своей головой – за пятьдесят копеек!

И она зарыдала ещё громче. Эдик вырвался из её рук и выбежал на улицу. В такие минуты он обычно шёл на берег реки, садился на большой камень и смотрел на текущую воду. Это успокаивало.

III

Конечно, как и все мальчишки и девчонки, Эдик с нескрываемым нетерпением ждал этот последний в учебном году месяц с его парадами первого мая по главной улице города, факельными шествиями в День победы, шумными маёвками, цветущими садами.
Май на всём скаку ворвался в каждый дом, в каждую школу, а пролетев вихрем, неумолимо истекал, напитываясь теплом от щедрого весеннего солнца. Начинались летние каникулы, и целыми днями Эдик вместе с друзьями пропадал на речке, ловил судачков самодельной удочкой, выменяв рыболовные крючки и леску у тряпичника-менялы. Тряпичник несколько раз за лето колесил по улицам города на старой кляче, запряжённой в старую скрипучую телегу, и скупо выдавливал крючки, леску, свистки, иглы для примусов и прочую копеечную мелочь за сданную макулатуру. Пропустить его было невозможно, ибо свист его глиняной свистульки «под соловья» разносился по всей улице. Появлялся он внезапно, как простуда в сырую погоду, и также внезапно исчезал с навьюченной тряпьём подводой.
За огромный куль старья, Эдик в этот раз получил два крючка и метров десять лески, намотанной от руки на деревянную катушку из-под ниток. Ещё ему удалось выпросить значок с изображением Московского кремля, который он тут же прицепил на свою потрёпанную рубашонку.
– Заколки, цыганские иголки! – кричал тряпичник, проезжая мимо сцепившихся языками соседок. – Тпр-р-р-у! – тормозил он свою клячу, заметив, что женщины обратили на него внимание.
– Шо у вас кроме голок е? – спрашивает одна.
– Мне пуговицы блестящие нужны, – подхватывает другая, и меняла уже открывает свой сундук, а уже оттуда достаёт множество разных коробочек, где хранится всякая мелочь. Подходит народ.
– Свистки, жилка, крючки, значки! – привычно выкрикивает тряпичник, заметив стайку ребятишек. – Есть теннисные мячики!
Кто-то уже тащит куль с тряпьём, старыми газетами.
– За это барахло я дам… – меняла всегда делал паузу.
– Дайте мне заколки для волос, – говорит миловидная молодая женщина.
– За это барахло я дам две заколки.
– Как, две? – возмутилась женщина.
– Возьмите три и не мешайте, – он отдавал женщине три заколки и уже торговался со старушкой. – Ой, бабушка, за это барахло могу дать только цыганскую иголку, – переключился он, не давая возможности опомниться женщине.
– Мне, мил человек, дай-ка иголку для примуса, – кряхтела старушка.
– Принеси ещё трошки барахла, – и он уже поворачивался к мальчугану, притащившему огромный мешок с тряпьём.
– Вот бери крючок и жилку… – он делал паузу, понимая, что такой мешок тряпья стоит намного больше, – и свисток. Мальчуган, осчастливленный таким богатством, бежал вприпрыжку домой, и вся улица заполнялась переливами, улюлюканьем глиняного свистка.
Телега быстро заполнялась кулями лохмотьев, перевязанными пачками газет. Народ уже спешил с охапками всякого тряпья, боясь, что места на телеге для его барахла не хватит, и особо не торговался.
Эдик непременно всякий раз выскакивал из дома, как только появлялся меняла-старьёвщик. Он с интересом рассматривал всякую мелочь, хранившуюся в чудо-сундуке этого неопрятного человека, ловко манипулирующего руками: вот в его руках маленькая коробочка, вот он достаёт из неё пуговицу или иголку, отдаёт в руки нового хозяина этой вещицы; щелчок, коробочка захлопывалась, и он уже держал в руках свисток, перебирая пальцами дырочки на глиняной свистульке-лошадке, он извлекал улюлюкающие звуки, совал в руку мальчишке свисток, а в руках уже возникала игла для примуса. Эдика завораживало это действо, действо мена.
Потом, став взрослым, успешным человеком, он поймёт, что по большому счёту всё в мире меняется, всё подвержено обмену. Деньги обретаются в обмен на свободу, но и свобода стоит зачастую достаточно дорого. Люди легко продают свою душу дьяволу в обмен на сомнительные удовольствия, продают обещания, как табак в лавке — и оптом и в розницу; предают близких и друзей, употребляя холодный математический расчёт. Жизнь преподносила ему жестокие уроки уже в детстве… Но то ли ещё будет?
Но в то безмятежное время своего детства, Эдик не знал цены ни свободе, ни деньгам, он жил пока той счастливой жизнью, когда каждый солнечный летний день приносил с собой безмерную радость, переполнявшую мальчишескую душу. Лето летело на лёгких и тёплых крыльях весёлой бабочки, вовлекая его в свой круговорот. Ещё несколько мальчишек, таких же чумазых, как и он, коротали лето на родной улице, на родной речке. Лето уравнивало всех: достаточно набросить на себя какую-нибудь линялую майку, коротенькие штанишки, чтобы летать по пыльным тропинкам с утра до вечера, не зная усталости. Лето – любимое время для Эдика и его друзей. Многие, конечно, уехали из города проводить лето в пионерлагере, в деревне у родственников. Вот и Дора уехала с мамой в Одессу к родственникам на поезде. Она рассказывала Эдику о Чёрном море, которое совсем не чёрное, а синее-синее, и что вода в нём солёная. Эдик тогда ещё подумал: «Как суп, что ли?»
Он провожал Дору до самого поезда, но так, чтобы его не видели. Он бежал далеко позади дружного семейства. Паровоз громко загудел, выпустив клубы пара, и медленно, чихая, шипя и скрипя во всю мощь, потянул вагоны. Эдик вышел из кустов и начал махать руками в след уходящим вагонам, подражая оставшимся на перроне провожающим.
Ни разу ещё не приходилось Эдику ездить в поезде. Часто, увидев издалека идущий товарняк, Эдик останавливался и обязательно пересчитывал вагоны. Иногда он сбивался, и тут же принимался заново: «один, два, три…». Всё вокруг исчезало в эти мгновения магического действа… Так делали все мальчишки. Считалось, что повезёт в случае чётного количества вагонов. Его притягивала железная дорога, и частенько вместе с мальчишками он гонял по насыпи, по шпалам, с трудом соскребая по вечерам с пяток черный мазут. Мог ли он тогда предположить, что потом в студенчестве он будет колесить в пассажирских вагонах по стране проводником, зарабатывая себе на жидкий студенческий суп и джинсы – мечту каждого студента. Теперь же он ещё ничего этого не знает, и тревожат его совершенно другие заботы.
Никогда и никого Эдик ещё не провожал. Даже слёзы накатились внезапно, и будто содрогнулось тело от какого-то просто гигантского всхлипа с судорожным втягиванием воздуха на прерывистом вдохе.
Летит время: уже закончилась черешня, в разгаре вишня, появились скороспелые ранние яблоки «папирки». Заканчивается лето наливающейся антоновкой, жёлтыми грушами, первыми холодными утренниками.
Радостно Эдику оттого, что скоро в школу, встретятся друзья после долгой разлуки и начнут наперебой рассказывать о своих приключениях. Эдик тоже не отстаёт: судака вытащил вот такого. В этом месте он раскидывает щедро руки, и народ верит, потому, что сам привирает, ожидая одобрительного возгласа. Такая трескотня стоит до самой темноты. «А я на конячке верхом катался» – хвастает один. «А я в море бычков ловил. Башка у них как у меня кулак» – показывает кулачок Вовка. «А я такого сомика подцепил! Здоровенный …Час он меня мучил… Сорвался – крючок разогнулся». «Кованные крючки нужно брать» – подхватывает уже кто-то Эдькины враки. Уже видит Эдик в глазах друзей восторг – лучше его рыбака в этой компании нет. Это признавали все.

Надвинулись холода. Так хотелось Эдику потянуть ещё немного в своей куртейке. Приходилось поддевать грубый свитер, связанный мамой из разных ниток, и потому смотревшийся пёстро и нелепо. Но он вязался для него, это был его свитер. Пришло время, когда и толстый свитер не спасал от холода. С первым снегом Эдик надел пальто, доставшееся ему во время майского распределения. Досталось ему женское пальто, имевшее раньше сиреневый цвет, но со временем цветовая гамма его расширилась: под мышками оно сохраняло свой первоначальный цвет, на рукавах имелись изрядные потёртости серого цвета, а полы его имели все переходные оттенки от серого до сиреневого. Мама перешила его, как только было возможно: она сделала так, чтобы застёгивалось оно по-мужски направо, сделала косые карманы, убрала женские выточки на груди, пришила чёрный кроличий воротник, что окончательно могло сбить с толку. Но Эдька-то знал, что пальто женское и ужасно этого стеснялся, но выбора не было: холод, (перефразируя поговорку), не тётка… Нет, выбор всё же был – засаленный стёганый ватник. Эдька часто надевал эту старую в заплатах фуфайку, лишь бы не пальто. Но мама, заметив это, бранилась, чтобы он «не позорил её в школе».
Зимой он мог надеть сапоги, так же, как и многие его сверстники. Сапоги хорошо маскировали его правую ногу: тугой валик под пяткой подравнивал ногу, и хромота становилась не так заметной.
Почему-то именно эта зима запомнилась Эдику. Запомнилась своими жуткими морозами, тем, что тяжело заболела сначала сестра, потом слегла мама от непосильных нагрузок, постоянного недосыпания и недоедания, бесконечной тягучей, как смола нужды.
Уже на исходе зима завьюжила затяжными метелями, показала свои морозные зубки. Дрова, запасённые на зиму, кончились, и последние дни Эдька ходил на рынок, собирал ящики, сшибал сухие ветки с тополей, выстроившихся вдоль берега речки, но прожорливая печка глотала очередную охапку хвороста, сухие дощечки, отдавая взамен тепло, и снова и снова требовала дров.
Мама уже не могла подниматься, лекарство не помогало. Ночью она тихо стонала, что-то шептала то ли в бреду, то ли молила у Бога лучшей доли своим детям. Врач, пожилая женщина с добрыми грустными глазами, сказала, что нужно хорошее питание и тепло, болезнь связана с переутомлением, плохим питанием.
– Свирепствует очень опасный грипп. Весь город горит. Это такая зараза, что если заболел один, то в семье переболеют все. Чтобы поддерживать иммунитет, нужно хорошо питаться и остерегаться переохлаждений. У вас дома холодно, нужно подтопить.
Она оставила рецепт на лекарства со словами – «я выписала с запасом», и вышла.
– Сходите с Валеркой к дяде Мише, – сказала мама тихо, – привезёте дров и картошки. – Санки на чердаке. И оденьтесь потеплее, такое на улице делается… О Боже, Боже… – она, перекрестилась и заплакала. – В такую погоду добрый хозяин собаку на улицу не выгонит, а я детей… – запричитала больная женщина.
Дядя жил на другом конце города. Обычно в летнюю пору, собираясь к дяде Мише в гости, мама говорила:
– К дяде Мише пойдём, компоту сварю в дорогу.
Эдька приносил вишен, малины, в компот всегда добавляли сухофруктов, годами хранившимися на чердаке в приготовленном загодя гробу. Сначала Эдика пугал деревянный гроб, закрытый крышкой, служивший сундуком для разного тряпья, неходовой одежды. Там же хранились сухари, соль, мыло, спички.
– Хоть похороните меня по-человечески, – как-то пьяно ответила мама на Эдькин вопрос. При этом она неуклюже перекрестилась. – А где же вам гроб взять-то? Даром никто не сделает. Не приведи Господи…
В дорогу к дяде всегда собирались долго. Брали с собой плетёную корзину с едой, охлаждённый компот. В корзину мать обязательно клала четвертушку самогона. Выходя из двора, она крестилась, но как-то походя, как-то небрежно. Эдька всегда удивлялся, потому, что никогда она в церковь не ходила.
– Ну, с Богом…
Путь лежал через широкий луг до деревянного мосточка, делившим путешествие на две почти равные части. У мостика под разложистой столетней вербой обязательно отдыхали, обедали, запивая домашние гороховые пирожки ароматным компотом. Единственно, что огорчало Эдуарда – это то, что мама обязательно выпивала за походным обедом. После обеда мама обязательно засыпала в тени тем очищающим сном, который необходим людям, тянущим непомерно тяжёлый воз. В это время мальчишки, наслаждаясь свободой, до посинения купались в речке. Они хорошо знали это место с глубокой ямой под высоким, опасно осыпающимся берегом. Вот где можно поупражняться в прыжках с высоты, а ещё интересней прыгать с нависающей вербы.
Но то – летом, а сейчас…
Снег яркой белизной расстелился по двору, улице. Колючий ветер обжигает лица мальчиков, пробирающихся сугробами напрямик через огороды, чтобы сократить путь. Эдька с Валеркой тащат за собой старые санки. Уже за огородами они вышли на накатанную дорогу, и, визжа, резво побежали. Незаметно для себя они вынеслись крайней улицей на луг, залитый искрящимся снегом. Согрелись.
С накатанной горки с диким улюлюканьем неслись разномастные санки. Ребята с раскрасневшимися лицами, не замечая мороза, сновали по косогору.
– Давай покатаемся, – несмело сказал Валерка.
– Только два раза, – согласился Эдик.
Но где два, там и десять и двадцать. Кто не знает, как увлекается человек катанием с горки? Каждый раз кажется, что всё – последний раз и всё… Но ноги сами несут снова на горку, и снова ветер свистит, глаза жмурятся от напора холодного воздуха. Ещё, ещё. Ну, всё – последний раз…
– Всё, хватит, – разрумянившийся Эдик решительно направился к тропинке, ведущей на противоположный берег через замёрзшую речку.
– Давай ещё раз, – просит Валерка.
– Ну, ладно – только раз, – соглашается Эдик.
– Два, давай два: ты раз и я, – настаивает младший брат.
– Ладно.
Ещё несколько раз спустились они с крутой горки. Потом Эдик молча тянет санки. Валерка плетётся следом, опустив голову.
Дядя Миша выслушал Эдика молча.
– Болеет, значит, сестричка, – заволновался он. Чуть бы раньше пришли, я бы с вами пошёл, помог бы. Может так по дому, что помочь… Но у меня через полчаса смена.
Дядя Миша работал на заводе токарем, и часто ему выпадала вторая смена. На заводе строго. Эдик бывал у него в цехе: их водили классом. Тогда Эдик гордился тем, что фотография его дяди висела на доске почёта и тем, что именно у дядиного станка остановился его класс. Все заворожено смотрели, как из-под резца струилась курчавая фиолетовая стружка, как ловко управлялся дядя Миша со станком. Потом он дал потрогать только что выточенную деталь. Эдик помнит её тепло не то от рук своих товарищей, не то сохранившееся после обработки. Тогда ещё Эдик подумал, что непременно станет токарем.
– Мы сами увезём дрова, – сказал Эдик, но про себя подумал: «Сами виноваты».
– Сколько вы там увезёте… Ну, ладно на сегодня хоть хватит, а потом я привезу.
Он увязал дрова на санки, спереди примостил котомку с картошкой, укутанную в старую фуфайку.
– А это вам по конфетке и по пятаку, – он протянул мальчикам по карамельке и по монете, – нигде не задерживайтесь, картошку заморозите.
Мальчики вышли на улицу. Надвигались сумерки.
Эдик тянул санки за верёвку, а Валерка толкал сзади. Тащить было не так уж и тяжело. Главное, что поняли ребята – не нужно останавливаться. А вот и горка, где они недавно катались. Никого на горке уже не было. То ли мороз заставил ребят спрятаться, то ли время позднее. Но пустынная горка показалась им не такой крутой, как днём.
– Давай прокатимся, – Валерка уже усаживался на санки.
Рядом сверху на дровах примостился и Эдик. Санки понеслись, но вдруг что-то хрустнуло, санки, не выдержав тяжести, завалились на бок и перевернулись. Мальчики попробовали тащить сломанные санки, но даже с горы это оказалось почти невозможным: сломанный полоз бороздил глубокую рытвину в накатанном снегу. Один полоз, подогнувшись под санки, бороздил снег, словно плуг, Валерка упирался, как мог, Эдик тянул, что было сил, но санки подавались с трудом. Выбившиеся из сил мальчишки сели отдохнуть, собраться с силами перед предстоящим подъёмом. Как ни пытались они вытянуть санки с грузом, у них ничего не получалось. Валерка захныкал.
– Не реви, – прикрикнул Эдик.
– Мне страшно. Руки мёрзнут.
У Эдика тоже начали мёрзнуть руки. Намокшие варежки плохо сохраняли тепло. Эдик решил развязать вереёвку, удерживающую поленья и перетаскать их на горку. Деревянные пальцы плохо слушались, но он все же справился с упрямым узлом.
– Растирай руки, а то отморозишь, – перекрикивал Эдик своего меньшего братишку, воющего в полутьму. На рёв отозвались собаки, залаяв попеременно то с одного, то с другого двора, от чего Валерка заголосил ещё забористей.
– Как это отморозишь? – всхлипывал тот.
– А так и отморозишь. Вот отвалятся, – Эдик таскал по два-три полешка, возвращался вниз. А Валерка всё выл:
– Руки болят, – кричал он.
– Растирай.
Эдик уже перетащил поленья, поднял картошку, немного согрелся, но руки всё равно не слушались: пальцы плохо гнулись, не чувствовали верёвку и он просто намотал её. Завязать узел он уже не мог. Изнемогая от усталости, Эдик тянул Валерку в гору, а тот, что есть мочи, горланил: «Руки болят».
– Толкай санки, Валерчик, хороший мой… Я сам не смогу… – Эдик тащил сломанные санки. Ноги проскальзывали, теряя опору, он падал, мокрые варежки смёрзлись и не давали никакого тепла.
– А у меня уже руки не болят, – всхлипывая, говорил он Валерке.
– А у меня болят, – сквозь слёзы отвечал ему Валерка, подталкивая санки.
Так метр за метром продвигались два мальчика к дому.

Если бы не Таисия, неизвестно чем бы кончился их поход за дровами. Она уже бежала навстречу по улице, рыдая, размазывая по лицу потёкшую с ресниц тушь. Она словно чувствовала надвигающуюся беду.
Всю жизнь потом Эдик будет помнить тот вечер, никогда не забудет той жуткой боли в руках и ногах (ноги тоже прихватило, но в запарке, он даже не заметил этого), когда они почувствовали спасительное тепло.
Проходящие мимо их покосившейся избушки в тот вечер, конечно же, слышали душераздирающие рыдания двух мальчиков и их старшей сестры. Мама, слабая, не совсем трезвая, и обезголосившаяся тихо рыдала в углу, накрывшись каким-то тряпьем, не в силах помочь своим детям.
– Ой больно-о-о! – орал Эдик, отогревая руки теплой водой.
– Больно – это хорошо, не отнимут, значит… – давилась слезами мама.
– Чем вы топили печку? – спросил Эдик старшую сестру, морщась, – в доме, вроде тепло.
Таисия хотела что-то сказать, но снова заревела, не в силах сдерживаться, потом сквозь слезы и всхлипывания произнесла:
– Мама крышку от гроба сожгла.
– А как она её достала?
– Не знаю-ю-ю-ю! – завыла Таисия.
– А ты где была? – зло спросил Эдик.
– У подруги…
– Врёшь всё, – Эдик догадывался о Таисиных делишках.
– Не ссорьтесь. Мне вас дождаться хотелось, вот и сожгла крышку… как вы без меня? Вы же подохнете, как щенята, если меня не станет, – всхлипывая, выдавила из себя уже подвыпившая мама.

Давно, очень давно Эдик ждал окончания школы. Наконец-то он не будет ловить на себе жалостливые взгляды учителей, слышать унизительное, брошенное кем-то сердобольным: «бедненький». Лучше бы обозвали оборванцем, нищим или еще как-нибудь, но это «бедненький»… Он ещё не знал, что ждёт его впереди, но предчувствовал наверняка, что это будет совершенно другая жизнь, непохожая на прежнюю, как его правая нога не похожа на левую. Он ждал больших перемен.
Своё будущее Эдик если не мог предвидеть в каких-то мелких деталях, крупными мазками видел довольно отчётливо: конечно же, со своим аттестатом отличника и золотой медалью, а он не сомневался, что она уже у него в кармане, ему открывались двери всех вузов. Ему многие учителя говорили, что он такой один на миллион, что перед ним все двери открыты, что таких, как он, выпускников, на их памяти не было.
К десятому классу Эдик обрёл уверенность, и когда его нахваливали, особо не реагировал на восхищённые речи, он просто знал себе цену. Ведь не зря даже верзилы-хулиганы, гонявшие всех подряд в школе, к нему относились с каким-то, если не почтением, то, во всяком случае – уважением.
Он вдруг понял, что детство со всей его всевозможной пестротой и привкусом глиняного пола, гари опротивевшей керосиновой лампы, вечного кислого запаха перестоянной браги минуло безвозвратно, о чём сожаления в душе не возникало. Детство сошло, как вешние воды чистым потоком, примыв по дороге, однако, достаточно мути, случайных щепок и разного мусора. Куда вольётся этот вихлястый ручей? Что ждёт его впереди? Очистятся ли воды, осядет ли муть?
То, что он поступит в Киевский политехнический институт, Эдик знал ещё в первой четверти десятого класса и никаких других вариантов не рассматривал. Дора училась в политехническом на втором курсе. Он уже знал все институтские порядки, ждал очередных каникул, встречал Дору у поезда, провожал домой, где её растолстевшая мама угощала пышными пирожками. Дядя Изя, как всегда в замызганных, пахнущих керосином лохмотьях встречал их у калитки, с созревшей готовностью выхватывал из рук Эдуарда лёгкую сумку. Обнимая свою дочь, приговаривал:
– Здравствуй, мое дорогое доче, як там Кыив?
Потом он жал руку Эдику.
– Молодой человек, – с каких-то пор именно так он величал Эдика, – ви Дорочку специально встречали, или это так случайно получилось?
На вы старый керосинщик стал обращаться к нему тоже совсем недавно, заметив Эдиковы ухаживания за своей дочерью-красавицей. И он наверняка знал, что не бывает таких случайностей, но всё же спросил. Молодой человек, недоуменно скосив глаза, приподнял вопросительно плечи, с опозданием открыл рот… Вчера Эдик звонил по телефону в присутствии Дориного отца, пообещал встретить. Телефон был предметом если не роскоши, то, во всяком случае, недоступным удобством для большинства горожан маленького городка, но у Изи телефон был. Эдик часто прибегал на минуточку позвонить. На неизменный вопрос можно ли позвонить, Дорина мама неизменно отвечала «Боже мой, Эдик, что ви спрашиваете, конечно, можно. Звоните сколько угодно, что этому телефону сделается». При этом она демонстративно удалялась на кухню, оставляя Эдика одного в коридоре, где стоял телефон. Кухонная дверь в это время оставалась открытой, и Эдик знал, что всё, что он сейчас говорит, подслушивается.
– Здравствуй, папочка, от тебя так пахнет, что невозможно, – опередила его Дора, отстранив отца после нежных объятий, и сморщив свой с горбинкой нос, – конечно же, Эдик меня встретил на вокзале, – восторженно воскликнула Дора, – как обычно, – добавила она.
Отец Доры и не сомневался в том, что Эдуард встретит Дору, и по этой самой причине сам не поехал на вокзал, но непременно спрашивает «…или случайно?».
– Я же вчера сказал вам, что встречу Дору, – будто в оправдание говорит Эдик.
– Я знаю жизнь, молодой человек… я знаю, что можно сказать и что – сделать, – многозначительно восклицает отец Доры, тыкая перстом в небо.
Родители Доры на Эдикины ухаживания смотрели сквозь пальцы. Во-первых, Эдик был «воспитанным молодым человеком», во-вторых – «умным молодым человеком», ну, а в-третьих, серьёзно к увлечению Эдуарда Дорочкой они не относились потому, что у Дорочки «есть голова на плечах». Дора тоже принимала ухаживания своего юного воздыхателя, как само собой разумеющееся увлечение. Она привыкла с самых малых лет воспринимать себя, как какой-то центр вселенной. Она просто читала это восхищение собой в глазах своих родителей, многочисленных тётушек и дядюшек. Ну и к вниманию мужчин она тоже уже привыкла: и студенты-одногодки и молодые преподаватели обычно не обходили её своим вниманием. Она уже привыкла к дежурным комплиментам.
Но не так думал Эдик. Он привык мысленно выстраивать конкретизированные рассуждения, ведущие к логическому результату. Его юная голова – «математическая машина», как прозвали его в школе за невиданные способности, уже просчитала последовательно-поступательную многоходовку на пару-тройку лет вперёд. Его рассуждения о будущем нельзя было назвать грёзами, а скорее это было плодотворное вынашивание какого-то подчинённого высшей справедливости замысла. Там было всё, вплоть до свадебного платья и отдельной, снятой в наём квартиры и даже первенца, похожего на его любимую Дорочку. Тут его особо не занимал вопрос девочка или мальчик будет обладать этими карими глазами-угольками: он знает, что теория вероятности в данном случае никакого прояснения не обещает, а потому нет смысла терять время на пустые гадания.
Он любит конкретность и определённость, а всё, что не поддаётся математическим вычислениям и логическим доказательствам, его ум не занимает.
Дора приехала домой перед летней сессией. Конец мая. Она одетая в приталенное платье, вырисовывающее её девичью чуть полнеющую фигуру, влетела в дом, как бабочка в летний сад. Изин взгляд сладостно, по-отечески тянулся за порхающим цветастым платьем. «Пора везти её в Одессу, пусть там посмотрят» – мечтательно подумал он, отмывая руки, вечно пахнущие керосином, хозяйственным мылом. За ожиданием обязательных пирожков в таких случаях, завязался обычный разговор. Глаза юноши не в состоянии оторваться от сногсшибательной Дорочки. Это и заметил старый Изя. Он повесил полотенце рядом с раковиной, что была будто специально устроена у входа в просторную прихожую в маленьком узком коридорчике. Пользовался этим рукомойником только Изя. Проходя мимо раковины, Эдик всегда ощущал запах керосина, который распространялся то ли от самой раковины, то ли от всегда мокрого полотенца.
– Так ви, молодой человек, говорят, тянете на золотую медаль? – спросил он, пытаясь отвлечь его внимание от предмета обожания.
– Не знаю, я об этом не думаю, – скромно ответил Эдик.
– Что ви скромничаете, я недавно видел вашу химичку Дозю Михайловну, так она говорит, что ви почти Менделеев, а Ася Аркадьевна сказала, что ви уже знаете математику лучше неё. Я только не понимаю – может быть такое, чтобы ученик знал предмет лучше учителя?
– Вы всё преувеличиваете, – скромно ответил Эдик и, покраснев, как всегда, когда его хвалили, как он считал не заслуженно, – мне просто легко даются все предметы, особенно математика, физика, химия. Мне кажется, что это не моя заслуга…
– Я так понимаю, что ваши способности таки врождённые. Я знаю вашу маму – ви, Эдик, не в неё. Нет, я очень уважаю вашу маму, но такая голова, такая голова… – Старый Изя замотал бородой, делая удивлённые глаза. – А вот ваш папа работал бухгалтером в сельпо, он очень умный человек. Но что сделаешь – он вернулся с фронта без руки. Но я вам вот что скажу, молодой человек: лучше потерять руку, чем голову. Ви понимаете, о чём я говорю?
– Только зачем с такой головой ехать на целину? – повернулся он вдруг в ответ на открывшуюся дверь. Своим острым ухом он уже уловил шаги своей благоверной, её сладковато-приторное «Изя!», произнесённое ещё на кухне, а ещё мгновением раньше – скрип калитки.
Дорина мама своими крупными формами явилась в проёме двери. Вместе с ней в комнату ворвался аромат свежевыпеченных пирожков. Старый Изя бочком выскользнул из комнаты, не задев свою фигуристую жену.
– Иногда лучше на целину, чем на Колыму! – Дорина мама закрыла тему. Изя! Там опять кто-то пришёл! – слова благоверной только подтвердили его ожидания.
– Так там кто-то, или клиент? – спросил строго Изя.
– Я так думаю, что клиент… с бидончиком.
– Софочка, – уже смягчившимся тоном произнёс Изя, – Таки ты должна уже выучить, что «кто-то» с бидончиками не ходит.
Все, кто знал безрукого Андрея, были в курсе, что тот скрывался на целине от преследования за недостачу, а эту недостачу «устроил» новый начальник сельпо Лившиц, который таким образом освободил место главного бухгалтера для жены племянника. Знали все, кроме Эдика. Это потом, будучи взрослым человеком, он разобрался в некоторых хитросплетениях судьбы своего отца, которого помнил очень смутно.
Пока хозяин дома «обслуживал клиента», а именно так здесь называли покупателей керосина, Дора уселась за пианино. Её соскучившиеся по инструменту пальчики летали над клавиатурой, вытанцовывая нежные и знакомые мелодии. В душе юноши зарождалось сладостное искушение, пока необъяснимое, но томно-приятное и настолько сильно овладевающее им, что он с трудом сдержался от возможно предосудительного действа. Ему захотелось вдруг обнять эту обворожительную девушку, расцеловать её, но не так, как он это делал при встречах – робко, прикасаясь губами к нежной щеке девушки, а неистово и страстно. Это чувство охватило его всего целиком от головы до пяток. Временами он не слышал мелодии, ему даже казалось, что моментами зрение изменяло ему, и он погружался в непроглядный туман.
Из этого метафизического состояния романтической подвластности, нахлынувшего вместе с мелодией, запахом нежных духов и, главное – с присутствием очаровательнейшей из всех девушек на свете, Эдика вывел громкий голос:
– Доче, хватит мучить инструмент, мама уже ждёт нас в столовой.
Эдик очнулся и увидел вошедшего отца Доры. Он уже успел переодеться. Такого Изю Эдик ещё не видел: белая рубашка, аккуратно выглаженный костюм, даже щёки аккуратно подбриты, только борода по-прежнему виснет длинными космами.
– Почему же мучит? – деланно возмутился Эдик,– Дора очень хорошо играет.
– Ой, молодой человек, если ви хорошо в математике, то это знаете… Ну, я хотел сказать, что в музыке ви разбираетесь хуже, чем в арифметике. Она так фальшивила, что на кухне молоко скисло. Ты ходила к тёте Берте в Киеве? – обратился он к дочери.
– Нет, папа, ты же знаешь, что у меня не было времени. Я, между прочим, учусь, – Дора надула обиженно губки.
– Вот, вот. У тебя не хватило времени. А у неё, между прочим, есть пианино и она таки, артистка… Она очень занятой человек, она играет в театре, ездит на гастроли. Но она обещала дать тебе уроки, – продолжал Изя.
– Пап, не сердись. Ты у меня такой сегодня красивый, – решила как-то сгладить отцовские упрёки Дора.
– Мужчине, доченька, не обязательно быть красивым, ему достаточно быть умным.
С этими словами он посмотрел на Эдика.
– Ты же у меня умный? – дочь обняла отца.
– Раз твоя мама меня терпит, то я таки, наверное, не совсем дурак. Иди, доченька, помоги маме, а нам с Эдиком нужно поговорить.
– О чем это вы хотите пошептаться? – кокетливо спросила Дора.
Вдруг лицо Изи стало строгим, и он сухо произнёс:
– Твоё дело женское – пирожковое, а у нас тут дело мужское – грошóвое.
Как только вышла дочь, Изя подсел на диван к Эдику, посмотрел на него долгим изучающим взглядом, и произнёс:
– Я хотел попросить вашей помощи, молодой человек, – он сделал паузу, словно решал для себя сложную задачу. Прозвучали его слова как-то слишком уж, как показалось Эдуарду, по-деловому.
– Чем могу быть полезен? – чуть картинно спросил Эдик.
– Дело в том, молодой человек, что мы собираемся в Одессу на месяц. Целый месяц! Представляете? Там у нас родственники… Я мог бы, попросить Бору, но он уже в Одессе – у них в театре каникулы… Йося, тоже собирается…
– Как же он бросит парикмахерскую на целый месяц? – спросил Эдик.
– Молодой человек, никто ничего не бросает. На его место приедет племянник из Бердичева. Поработает месяц. Ему, кстати практика нужна. Но что вам парикмахерская? Меня интересует мой магазинчик. Люди придут за керосином, а там что – замок? Что, им потом ходить на Вугриновку за литрой керосина? Это же три километра! Это не по-человечески, Эдик, люди не должны страдать от того, что кто-то уехал в Одессу. Ну, и мне нельзя терять клиентов и свой гешефт…
Эдик понял, что именно в последней фразе заключалась вся сокровенность надежд торговца керосином.
– Но я же в институт готовлюсь, – вдруг понял суть просьбы Эдик.
– Молодой человек, вам достаточно только приехать в институт и сдать документы, а там сразу поймут, что ви за голова. Такие способности не заметит только дурак. Вас примут… У вас экзамены в июле? – Изя посмотрел в упор.
– В июле… Я даже не знаю…, – растерялся Эдик.
– Что тут знать. До июля мы приедем. Вам нужно приходить на один час вечером с шести до семи. Сделаем объявление на погребке. Можно в парикмахерской.
– Лучше всего на хлебном магазине, за хлебом ходят все… – сказал Эдик, и этим предложением вольно или невольно согласился помочь отцу Доры – это, во-первых, а во-вторых, – продемонстрировал свою сообразительность.
– У вас золотая голова, ви далеко пойдёте. Конечно, на хлебном… Получать будете по рублю в день.
– По рублю? – Эдик удивлённо открыл глаза, и хотел было что-то возразить, но не сразу находились нужные слова. «Это целые тридцать рублей!» – успело мелькнуть в его воспалённом мозгу.
– Не делайте такие круглые глаза, ладно – по два! – Изя истолковал по-своему удивлённо-ошалелый взгляд Эдуарда. Он боялся, что парень не согласится. Тогда бы срывалась поездка к родственникам. А больше никому он не мог доверить свой погребок.
– Я не знаю, – залепетал Эдик.
– Ой, не пытайтесь делать мне возражение, ви же умная голова, я вам всё сказал. Да, молодой человек, таки по два рубли в день… – сказал тихо Изя, как бы подводя итог разговору, встал с дивана. Изя подошёл к окну, молча посмотрел на улицу, потом перевёл взгляд на Эдика, сделал полушаг в его сторону, но остановился в нерешительности. Эдик не видел терзаемого какими-то сомнениями Изю. Окно было у стены за диваном. Всё же Изя пересилил себя и вновь подсел к Эдуарду.
– У меня к вам есть ещё одно предложение, – Изя начал нервно мять руки перед лицом собеседника. – Видите ли… я продаю ещё вапно (известь). Вы, наверное, знаете.
– Знаю, но известь, насколько я знаю, вам завозят не часто…
– Да, но сейчас есть остатки, а за месяц вапно залисуется. Сырость, понимаете… Его можно, конечно продать и слисованное, но то уже другая цена.
– И много извести осталось? – спросил Эдик.
– Не так много, но тонна есть. За вапно – по пять копеек с кило.
В голове Эдуарда уже нарисовались пятьдесят рублей. Почему-то вспомнился велосипед одноклассника Мишки, который тот хотел продать за двадцать рублей. Мишка собирал деньги на мопед, и продавал почти что новый велик за бесценок. Эдик тайно мечтал о велосипеде, а тут сам случай способствовал такому приобретению. Но теперь велосипед нужен совсем для другой цели: чтобы продать известь, нужен транспорт. Как-то он был в селе у своей тётки, и та жаловалась на то, что нужно вапно побелить хату и не на чем поехать в город. «Не одна же она такая», – подумал Эдик.
– Мне нужен аванс… рублей двадцать пять, – произнёс Эдик деловито, и посмотрел в лицо Изи.
– Вот это уже деловой подход… Держите, я шо, не понимаю? – Изя с невероятной ловкостью извлёк из кармана двадцатипятирублёвку, будто она специально была припасена именно для этого случая.
– Мальчики! – позвал голос из кухни, – шо вы там шушукаетесь? Пирожки уже готовые, идите на кухню!
– Пирожки едят пока горячие… прячьте деньги, – Изя махнул характерно рукой, подошёл к Эдику, взяв его за локоть, подтолкнул к двери, – не делайте удивлённое лицо.
– Мне нужен велосипед, чтобы проехать по сёлам. Вапно здесь не пойдёт. Велик нужен… – будто в оправдание сказал Эдик
– Я вас понимаю. У вас светлая голова…

Мудрый Изя, как в воду глядел. С поступлением у Эдика проблем не возникло. Ещё при сдаче документов, молодая симпатичная особа в приёмном отделе, взяв в руки аттестат, изрекла:
– Немножко до золотой медали не дотянул, – поглядела она на Эдика улыбчиво и даже в какой-то мере сочувственно. На её правой руке сверкнуло тонким золотым волосом обручальное кольцо. Эдик уставился на её руки, перебирающие документы.
– Так получилось… – только и нашёлся, что сказать Эдик, оторвав взгляд от окольцованной руки с ярко-красным маникюром.
– Понимаю…
И в этом понимаю, заключалось многое: она знала систему распределения медалей, и она понимала Эдика, его душевное состояние.
– С вашим аттестатом вступительные экзамены формальность, но её нужно пройти.
– Я готов пройти такую формальность, – как-то наигранно выпалил в ответ Эдик.
Руки сотрудницы института нежно пригладили стопку документов.
– Может быть вы занимаетесь спортом, или участвовали в художественной самодеятельности… Это тоже может иметь значение, – сказала она, красноречиво посмотрев на его папку, из которой он извлекал документ за документом по мере потребности. Каждый раз, после извлечения очередной бумажки, он закрывал папку. Эдик отметил про себя, что скорее всего она не заметила хромоты, упомянув о возможном занятии спортом, а значит, он хорошо подобрал обувь с увеличенным каблуком. Улыбнувшись этому обстоятельству, он открыл папку, достал бумажку с жирной синей печатью и размашистой подписью.
– Вот, пожалуйста, я занимался в кружке художественной самодеятельности, – уверенно произнёс Эдик, и даже глазом не моргнув, протянул справку, принесённую родственником Израиля Ефимовича перед самым отъездом в Киев. Этот родственник – толстый с вывернутыми и всегда мокрыми губами дядя Боря, работал завхозом при местном театре. Он, вручая справку о том, что предъявитель её не просто участвовал, но был ведущим запевалой в городском хоре, пафосно произнёс: «Молодой человек, это справка о вашей одарённости, и она таки сыграет свою роль». «Ой, Бора, произнесла Дорина мама, если бы ты знал, как ты близок к истине. У него замечательный голос. Я сама слышала, как он пел «подмосковные вечера». А как Дора аккомпанировала. Это просто чудо!».
Оказалось, что Эдику, как круглому отличнику и активному участнику художественной самодеятельности, «солисту районного хора», как было указано в справке, принесённой толстым Романом, нужно выдержать только один профильный экзамен по физике. Это прояснилось после продолжительного собеседования в профкоме, где присутствовали партийные и комсомольские руководители института. Он понравился функционерам: скромность и комсомольская прилежность так и лилась из его чистых глаз; его невозмутимость, вызванная скованностью связанной с ужасными сомнениями, что вдруг раскроется правда о подложной справке, принималась партийно-профсоюзными деятелями вполне благосклонно.

***

Комендантша общежития лично вызвалась провести Эдика в его комнату.
– К вам новенький, – обратилась она своим скрипучим сипловато-прокуренным голосом. А то, что она была курящей, Эдик к своему удивлению узнал в первую минуту знакомства. Почему к удивлению, потому, что он видел второй раз в своей жизни курящую женщину. Первой была старуха, жившая рядом с домом Изи, которую Эдька почему-то побаивался с детства. Сколько он её помнил она оставалась неизменной в своей похожести на Бабу Ягу. Никогда он не слышал её голоса, она всегда молча дымила свои папиросы, сидя на скамье, примыкавшей к самому забору, но всегда провожала его своим цепким, как магнит, и, как казалось Эдику, злым взглядом.
– Здравствуйте, Клара Карповна, – вскочил с койки небольшого роста, юркий паренёк. Ещё два человека, оторвавшись от подушек, сели на кроватях, спустив ноги.
– Что за привычка валяться на покрывалах!? – повысила на них голос комендантша.
Парни нехотя встали с кроватей и принялись разглаживать измятые покрывала.
– Здравствуйте, – тихо и покорно произнесли они нестройным дуэтом.
На приветствие комендантша не ответила. Юркий молодой человек, взяв под локоть комендантшу, направил её к двери, и она повиновалась этому движению безропотно. Они вышли в коридор и до Эдуарда долетели обрывки фраз сквозь полуприкрытую дверь. «…я и так сколько могла… всё уже забито битком… я узнавала… парень вроде неплохой …считай, что он уже студент, я в профком звонила… отличник, сказали». Голоса шустрого студента не было слышно, а вот басовитый голос комендантши долетал до слуха Эдика, и он понял, что речь шла о нём. И он понял, что какие-то особенные отношения связывали коменданта общежития и этого шустрого паренька. Послышались удаляющиеся шаги, дверь отворилась шире.
– Аркадий, – с деланной улыбкой произнёс вошедший.
– Эдуард, – пожав маленькую ручку Аркадия.
– Миша.
– Гена, – представились Миша и Гена, спугнутые комендантшей, и неуверенно переминавшиеся с ноги на ногу.
– Наша Клеопатра великолепна, не правда ли? – картинно произнёс Аркадий, пытаясь произвести впечатление на нового соседа по койке.
– Кто? – не понял Эдик.
– Наша комендантша. Кликуха у неё – Клеопатра. Похожа да?
– А, да! – подтвердил неуверенно Эдик.
В довольно просторной комнате, вытянутой от порога к окнам, стояли четыре койки. Одна лишь была не занята – у самой двери. В большом углу с новой тумбочкой у изголовья располагалась кровать Аркадия. Дальние койки у окна занимали Миша с Геной. Получалось, что койка Аркадия располагалась напротив. Эдик, открыл сумку, достал новый недавно купленный на заработанные деньги костюм, достал пару рубашек и брюки – вот и весь гардероб. Всё это было приобретено буквально накануне его отбытия в Киев. Он встал, открыл большой шкаф, извлёк оттуда старую деревянную вешалку.
– Финский? – спросил Аркадий, когда Эдик повесил на плечики костюм в модную полоску.
– Финский, – ответил Эдик не без гордости. Он вспомнил, как с Изей они выбирали костюм на торговой базе, куда вход был доступен далеко не каждому. Так ему сказал Изя. Эдика немного смутило то, как внимательно рассматривал доставаемую из сумки одежду Аркадий.
– С рук брал? – спросил Аркадий.
– На базе, – почти с гордостью ответил Эдик.
– А мне смог бы достать? – спросил Аркадий, так запросто, будто они уже тридцать лет знакомы.
– Не знаю, мне знакомый… – Эдик запнулся, – помог.
– Червонец сверху даю, – перебил шустрый Аркадий, – если можно, я бы два взял…
Тут Эдик, округлив глаза, произнёс, понизив голос до шёпота:
– Хорошо, попробую.
– Италия? – спросил Аркадий, пощупав новую рубашку Эдуарда.
– Италия, – согласился Эдик.
– Тоже на базе брал? – с одесским акцентом спросил Аркадий.
– Да…
– Смотри, – произнёс Аркадий. Он ловко извлёк из своей сумки, лежащей под кроватью джинсы. Эдик заметил, что там ещё остались джинсы и, похоже, не одни. Аркадий развернул синие, так манящие джинсы. Глаза Эдуарда блеснули тем блеском, который не укрылся от опытного Аркадия. Эдик невольно протянул руку, пощупав рукой плотную джинсу.
– Ну, как?
– Класс, – выпалил Эдик.
– Хочешь такие? Могу продать.
– Пока нет, – ответил честно Эдик, – у меня пока нет столько денег.
Конечно же, Эдик мечтал о джинсовых брюках, но он знал цену, поэтому отказался. Аркадий уловил вспыхнувший блеск в глазах Эдика, и, наблюдая, как тот теребил в руке джинсовку, понял, что перед ним «свой человек». Тем более что он имеет какие-то связи на базе в своём городе.
– Пойдём в кафешку, тут рядом, потолкуем. Разговор есть, – заговорщицки произнёс Аркадий, а заметив нерешительность собеседника, добавил, – я угощаю, – и Эдик согласился.

VII

Как-то так получалось, что обстоятельства стремительно увлекали его, чуть ли не помимо воли, в совершенно неизведанную жизнь. Всё изменилось за несколько дней так стремительно и так неожиданно, что ночами сон не шёл, и Эдик долго лежал на панцирной кровати, уставившись в чёрный безбрежный потолок. Порой пространство комнаты расширялось до бесконечности, терялись тусклые очертания прямоугольника над головой, мысли уносились далеко. Эдуарду в такие минуты казалось, что всё случившееся с ним в последние дни – это просто вымышленная болезненным воображением фантазия. Но посапывания товарищей по комнате придавали возникающим мечтаниям, сомнениям, терзаниям просто метафизическую присутственность и принадлежность к материи явного. Иногда ему казалось, что он спит, и, что это во сне Аркаша предлагает две пары джинсов увезти в родной город Хмельник, там продать их, а на вырученные деньги «достать» на базе три костюма, десять рубашек, привезти их в Киев; а за это его друг, а теперь он иначе не мог назвать Аркашу, даёт ему 60 рублей. Ровно такое вознаграждение он получил за месяц работы продавцом керосина. Вапно он не считал – это дополнительный заработок, правда сумма его превысила Изин оклад. И это за пару-тройку дней – две стипендии! Он уже узнал, что обычная стипендия составляла 30 рублей, повышенная – 45. Нужно получать повышенную, подумалось Эдику. Математически сложенный ум Эдуарда прибавлял, вычитал, умножал, делил, цепко удерживая сложившиеся суммы предполагаемого «гешефта», как говаривал иногда отец Доры.
Экзамен, как и ожидалось, Эдик сдал легко, его особо не допрашивали. Он слышал неуверенные ответы других абитуриентов, пока готовил свои вопросы. Они настолько были легки и понятны, что Эдик просто скучал, ожидая своей очереди. Вот и слушал, что отвечают другие. Ему так и хотелось подсказать, но силой воли заставлял себя молчать, памятуя о не минуемых санкциях за нарушение правил.
Экзамены закончились. Ждали понедельника, когда вывесят списки зачисленных студентов. И вот день истины наступил. Аркадий, проходивший эту процедуру, сообщил насельникам комнаты, что списки будут вывешены в 10 часов в холле у двери приёмной комиссии. Эдик числился в списках счастливчиков. Первым поздравил его Аркадий:
– Поздравляю, студент, – обыденно произнёс он, подал руку.
– Спасибо, Аркадий. А что если мы зайдём в кафешку по такому случаю, – предложил Эдик.
– Возражений нет. Заодно обсудим наше дело. Надеюсь, ты не забыл, что обещал?
Эдик ничего не обещал Аркадию, но разговор-то состоялся, и Аркадий уже наседал довольно агрессивно и наступательно. Намёки просекались достаточно прозрачные, но Эдик пока отмалчивался. Сегодня вопрос прозвучал прямо и даже настойчиво.
– Так, как там насчёт костюмов, рубах? Сможешь организовать. Можно неплохо дельце замутить. Не забыл наш разговор?
– Не забыл, – ответил он твёрдо своему новому другу, – позвонить нужно, – понизил голос Эдик.
– Пойдём, позвоним, я знаю, где народу меньше.
– Пойдём.
Они сели в электричку и уехали в пригородную зону, где действительно на переговорном пункте народу было гораздо меньше, чем в центре.
Наконец-то казённый женский голос произнёс: «Абонент номер триста сорок пять. Кабина номер три»
– Ты там будь поаккуратней, – почему-то предупредил Аркадий, на что Эдик не обратил внимания. Он был поглощён своими думами, он хотел похвастаться своим успехом, ему не терпелось побыстрее договориться о костюмах, рубашках.
– Алло! Это Эдуард. Да из Киева. Я прошёл, меня зачислили.
– Мы тебя все поздравляем, – ответил Изя, – мы не сомневались на счёт твоих способностей, и их таки заметили. Какой ты молодец…
– Я вот, что хотел спросить, – перебил Эдик, боясь, что мысль ускользнёт, что не успеет сказать главное.
– Я тебя слушаю внимательно, – отозвалось в трубке.
– Мне нужно купить для друга пару костюмов и рубашки, как у меня...
– Ах это ты Эдичка, сыночек, как ты поживешь в этом Киеве? У тебя есть где жить? Сейчас так трудно с жильём в Киеве. – перебил Эдуарда Изя.
Эдик удивился и «сыночку», и Эдичке, и вообще такому заботливому тону.
– Нормально поживаю. Я ж уже сказал, что поступил. Дали общежитие... Так я хотел такой же кос...
– Какой же ты у нас умный мальчик, – снова перебил словоохотливый Изя. Мы не сомневались, мы все знали, что ты очень способный. Я тебе уже говорил, что ты весь в папу. Ты таки голова. Боже, как мы рады, как мы рады. Мы рады, что есть общежитие, что у тебя появились друзья. Хорошо, что ты хочешь приехать. Я маме твоей, как увижу, расскажу, что у тебя всё хорошо, что общежитие есть… Она обрадуется…
Эдик слушал непрерывную тираду, и не мог даже слово вставить. Он звонит по такому важному делу, а этот Изя не даёт слова сказать.
– Дядя Изя, я хотел... – громко, чтобы перекричать Изю повторил Эдик.
– Ой! Ты так кричишь, что жену разбудишь. И не только её. У тебя такой громкий голос. Тише говори, я тебя и так слышу. Ты рассказал своему другу, какой у нас город? А какая у нас вода радоновая, он знает? А какой у нас курорт? Так у меня там главный врач знакомый, я могу курсовку или путёвку взять...
– Какую курсовку, какую путёвку. Я хотел...
– Что ты перебиваешь старших? Не хорошо, Эдик, перебивать старших, ты ведёшь себя, как маленький, слушай, что я говорю. Приезжайте с другом к нам в Хмельник, отдохните после своих экзаменов, я всё устрою...
– Я же хотел…
– Я всё устрою… – сказал строго Изя и повесил трубку.
И только когда из трубки пошли короткие гудки, дошло до Эдика, что Изя не давал ему трепаться о деле, опасаясь прослушки. И – «всё устрою» давало надежду на благоприятный исход задуманной комбинации Аркадием. «С Аркадием хочет познакомиться, проверить хочет» – догадался Эдик. Ему был преподан первый урок конспирации.
Сидя за столиком в кафешке, Аркадий спросил:
– Ну и о чём договорились?
Эдик пересказал телефонный разговор во всех подробностях, а его друг слушал внимательно, докапываясь до каждого слова, и Эдик понял, что случившийся разговор имел особое значение, и с этой поры начинается в его жизни какой-то новый виток. Аркадий будто подтвердил его робкую и роковую догадку.
– Я ж тебе сказал, будь осторожней. Разве можно открытым текстом? Ну, что ж, поедем в санаторий, – задумчиво произнёс Аркадий, – значит, говоришь, всё устроит?
– Сказал, что всё устроит.

VIII

– Ну, шо, Бора скажешь? – спросил Изя, пытливо всматриваясь в одутловатое лицо своего племянника.
– Его голыми руками не возьмёшь. Хитрый лис этот Аркашка. Лишнего не взболтнёт. Как я ни пытался, не прокололся ни разу. Лечить, говорит, приехал свой ревматизм, страдаю, говорит с детства. Я ему и джинсу предлагал и фотобумагу. Не соглашается. Нету, говорит, денег. А глаза-то заблестели. Калач тёртый, на гнили не проколется.
– И то шо он студент, хорошо. Человек свежий, но, мне кажется уже с историей. Он же джинсой торгует, – задумчиво сказал Изя.
– Может, оно и так. Но раз сюда приехал, значит это у него случайные сделки – это первое, ну с другой стороны, человек опытный, видимо есть свои точки, – Боря отпил чай, поставил чашку, посмотрел в лицо своему дяде.
– Так он ещё и валютой балуется… – продолжил Изя, как бы вытягивая из Бориса его мнение. Бориса он ценил, как человека бывалого. Тот уже успел отсидеть два года за валютные операции.
– О! Это не совсем хорошо, как бы там хвостов не было, – Борис скривил мясистые губы.
– Эдик говорит, что там всё тихо, с ментами пока дел не было.
– Но то – до поры до времени, если с валютой связался…
– Шо ты предлагаешь? – спросил Изя, как бы подводя итог разговору.
– А шо тут предлагать? Будем рисковать. Шо, первый раз?
– Скоро Эдик придёт, – напомнила Изе жена, появившаяся в дверях, – ставить пирожки?
– Ставь.
Пришёл Эдик.
– Садись, Эдик. Ближе, ближе, – Изя показал ладонью на рядом стоящий стул.
– Проверили мы твоего Аркашу, – без обиняков и прямо сообщил Изя.
Вошла жена с пирожками на подносе.
– Дора готова ехать, – сказала она тихо.
– Хорошо, – тихо, только для жены ответил Изя, и снова вернулся к прерванному разговору.
Жена поставила поднос на стол, и вышла, будто почувствовав серьёзность момента.
– Нормальный человек, надёжный, – дал короткую характеристику Борис Аркадию.
И только теперь в мозгу Эдуарда всё срослось: так вот какой Борис жил в одном номере санатория с Аркадием, так вот почему нельзя было Эдуарду бывать в санатории: чтобы не проколоться.
– Ви с Дорой поедете на вокзал с Борой на «Москвиче», – сказал строго Изя, – у вас третий вагон, у Аркаши пятый. Он автобусом приедет… санаторским. Сумки будут в машине. Аркаша всё знает. Я с ним встречался час назад. В Киеве одну сумку отнесёшь Доре на квартиру, потом в общагу притащишь; другую – заберёт Аркаша. Через неделю деньги передашь Дато. Ты его у меня видел.
– Знаю Дато, – подтвердил Эдик, – через неделю? Успеет?
– Да, через неделю, – строго повторил Изя, – Аркаша сказал, что клиенты у него все «расписаны».
– А я?
– А ты не при делах… пока, – сказал Изя строго, – свою долю получишь… Дато знает, – добавил он после паузы. – Никуда не лезь, никакой самодеятельности. Ещё вот, что: тебе нужно поссориться с Аркадием.
Эдик с удивлением посмотрел на Изю.
– Не делай удивлённые глаза. Это не всерьёз, но нужно сделать так, чтобы вашу свару увидели студенты, чтобы запомнили. Так надо. Пусть комендант расселит вас в разные комнаты. Ваши соседи по комнате должны знать, что вы в контрах. Аркаша
знает… И в Киеве никаких контактов на людях.
Эдуарду всё сказанное не очень пришлось по нраву. Выходило так, что именно Аркадий становился номером один, а Эдик вроде подыгрывающего. Своим, не лишённым логики, умом он понимал, что так будет правильнее, вернее, но нутро сопротивлялось. Он ждал больших дел, да и что греха таить – больших денег, а его просто устранили отчего-то главного, чего-то стержневого. Но понимал он и другое: решение уже принято, роли расписаны, возражать в данной ситуации не стоит, ибо выглядеть это будет жалким блеянием обиженного ягнёнка.

***

Состояние неудовлетворённости сложившемся положением вещей в большой степени нивелировалось тем светлым чувством, которое уже давно возникло к дивной девушке, которая сидит напротив, уставившись в вагонное окно. Вагон слегка покачивает и приходит какая-то лёгкая затуманенность рассудка, уводящая мысли куда-то далеко-далеко.
– Ты с Аркадием в одной комнате? – задала она такой нейтральный вопрос, чтобы возбудить беседу.
– Да, пока в одной, – ответил Эдик.
– Почему «пока»?
– Не знаю, но пока живём в одной комнате.
Не посвящать же Дору во все тонкости состоявшегося разговора с её отцом накануне отъезда.
– Рядом со мной кинотеатр, может, в кино сходим? – спросила Дора после образовавшейся паузы.
– С удовольствием, а какой фильм?
– Я не знаю, меня же в Киеве два месяца не было. А нам какая разница.
– Действительно… какая разница, – Эдик нежно накрыл своими руками мягкие кулачки Доры, лежащие на приоконном столике.
– Знаешь, Эдик, – сказала тихо Дора, словно разгадала его думы, – ты в эти разные игры с отцом не заигрывайся.
– В какие игры?
– Не строй из себя несмышлёныша, всё ты понял. Я боюсь. Особенно дядя Боря, Гога, Дато… Будь осторожен.
Эдика передёрнуло. Он и сам догадывался, вернее, чувствовал кожей, что дело тут не чисто. Во всей этой истории его смутили, прежде всего, объёмы этой первой для него сделки: двадцать финских костюмов, сорок итальянских рубашек! Вспомнилось – «Я всё устрою». Вот – устроил. Ай да Израиль Ефимович! Откуда такое количество товара? Задавался вопросом Эдик, и его мозг уже калькулировал, считал, анализировал. Сумма получалась, как ему показалось, заоблачная. А эта осторожность: ехать в разных вагонах, в Киеве товар разделить на партии, с Аркадием не контактировать, расселиться по разным комнатам. Потом этот подозрительный Дато, который так неожиданно обычно появлялся в доме Изи. Иногда он даже ночевал у него. Это ему уже Дора намекала. Она даже жаловалась, что он выказывал к ней особое расположение, что пугало её. Не знал Эдик того, что этим же поездом везли партию товара в два раза большую Дато и его двое подельников. Три человека в спортивных костюмах с огромными спортивными сумками сели в разные вагоны.

– Шо скажете? – спросил строго Изя.
– Шо тут скажешь, парень вёрткий, раскрутил всю партию, – ответил деловито Борис.
– Вот, – Дато достал из спортивной сумки три толстые пачки купюр.
– Добре, добре, шо будем делать дальше? В Киеве тихо? – Изя посмотрел на Дато, Бориса. За столом сидели ещё два человека крепкого телосложения, достаточно молодых, в спортивных костюмах.
– Всё тихо. Работать будем! Мы ещё и дружка его проверили. Он – из педагогического. Молодёжь перспективная, – Борис побарабанил пальцами по столу.
– А шо нервничаешь? – Изя заметил это нервное побарабанивание.
– Много по месту работают. Аркаша с комендантшей крутит свои делишки мелкие, а она баба, похоже, ненадёжная.
– Почему? – удивился Изя.
– Пьёт, как сапожник, – коротко ответил Дато, – я за ней понаблюдал. Компашка у неё не очень.
– Где ж ты святых наберёшь. Все мы компашка не очень. Хуже нас для советской власти нет. И что теперь? Главное, чтобы к ментам не привела. Она своё дело делает? – Изя встал из-за стола, прошёлся по комнате.
– Да, у неё связи большие… Она на себя ничего не берёт, она, как бы сказать вроде и не при делах, но связи есть связи.
– Ну, так что ты от неё хочешь? Она на своём месте, ей не нужно пачкаться. Новую партию будем заказывать?
– Заказывайте, – сказал Дато, – мы готовы.
Изя подошёл к телефону, положил руку на трубку. Долго не решался поднять.
– Сколько? Насколько готовы? – наконец спросил он. Именно этот вопрос его сейчас занимал.
– Центнер потянем, – развязно ответил Дато. Его выдавал чуть заметный кавказский акцент.
– Алло! Здравствуй, дорогой, здравствуй! Мы поживаем спокойно, – после паузы ответил он в трубку, – погода хорошая, даже солнце. Овощи сдали в санаторий… Да, все. Ещё нужно. Сейчас сезон и курортников много… Пожалуй центнер – полтора персиков, синеньких тоже, пожалуй центнер, абрикосок можно подбросить и больше, сезон. Как у вас погода? Солнце, тепло? Это хорошо… Добре, добре… Да, всё так же. Тебе привет от наших, – в это время, мужчины, сидящие за столом, помахали руками.
– Пришлёт сотню-полторы костюмов, джинсы подкинет. Это хорошо, а то в прошлый раз нам не хватило, и рубашек подкинет, Италию. Так, Рома, берёшь Гогу и Мишку и завтра в Умань. Там же в то же время. И смотри за ними, чтобы тихо, – Изя сверкнул глазами, посмотрел на Георгия и Михаила, потупивших взор. Михаил хихикнул.
– Шо ты лыбишься? Мне уже надоело вытаскивать вас из разных историй, – Борис встал, нервно забарабанил пальцами по столу, – когда уже поумнеете? – обратился он к Гоге и Мишке.
– Так мы могли бы и сами в Одессу смотаться, – сказал Гога.
– Много рассуждаешь! Это уже не твоё дело. Всё, свободны! Перевалка в Умани, – Борис зло зыркнул.
Только закрылась дверь за вышедшими товарищами в спортивных костюмах, Изя подошёл к Борису.
– Ты шо-то не договариваешь, Бора.
– При них, что ли говорить? – Борис кивнул в сторону двери, – не нравится мне Аркаша. Вроде, как он понял…
– Что понял? – насторожился Изя.
– Что товар не импортный, что здесь пошитый…
– Откуда ты берёшь такие подозрения? Он шо, тебе сам сказал?
– Он не дурак, он не скажет. Но как-то подозрительно разглядывал ярлыки, к подкладке присматривался… Что-то на лице его вроде, как мелькнуло…
– «Вроде мелькнуло», «вроде, как понял»… – Изя пристально посмотрел в лицо Борису, – присмотрись к нему. Эдуарда предупреди, чтобы не якшался с Аркашей! Чтобы их не видели вместе, – Изя прошёлся по комнате к окну, обратно к столу, похрустывая костяшками пальцев, – понаблюдай за Аркашкой. Намекни, пусть завязывает со своей мелочёвкой, а то, как бы менты на хвост не упали.

Для многих обитателей небольшого городка этот день ничем не отличался от других, тянувшихся чередой друг за другом. Но для молодого человека, шагающего по пыльной улице вдоль разношёрстных заборов совсем не центральной улицы этого городка, притаившегося на берегу тихой реки, так не казалось. «Какой сегодня замечательный день», думал где-то вслух, а где-то просто думал молодой человек. Думы его были легки, светлы, как этот солнечный день, и предельно понятны. Обладая железной логикой, Эдик укладывал события разной давности в пшеничногривой голове в строгой последовательности, будто связывал в снопы, укладывая их в определённом порядке. И даже то, что будущий тесть – Изя не вовлекал его в опасную круговерть подпольного бизнеса, таившего немалые риски и опасности, тоже укладывалось в эту логическую цепь.
Вдруг молнией пронзило воспоминание. Возник в памяти Аркадий, которого в прошлом году прямо на его глазах скрутили какие-то люди в гражданке за мгновение до их обусловленной встречи. Больше Аркашу он не видел. Прошёл зловещим шёпотком среди студентов слух, что Аркадий повесился в камере следственного изолятора и всё – молчок. Как вовремя тогда повстречался ему Дато, как вовремя он задержал Эдуарда каким-то совсем необязательным разговором. А случайной ли была та встреча на выходе из метро. Что-то подсказывало, что его всё же ждали, чтобы задержать, не дать встретиться с Аркашей. Его берегли.
Не для этого ли дня? Он горько улыбнулся.
Эдик пытался гнать эти мысли, заставлявшие его виртуально доставать звено за звеном из той цепи. И всё же, мимолётно скользнувшие в мозгу воспоминания не зацепили в этот раз сознание глубоко. Он словно не давал сознанию воли, будто стопорил его, притормаживал. Эдуарда даже передёрнуло холодком где-то под сердцем от того, что гнал он плохие мысли осознанно, боясь навлечь несчастье.
Но Аркаша лез в голову назойливо. Эдик гнал от себя навязчивые мысли, даже встряхивал исступлённо головой, будто пытался вытряхнуть их. Что хотел поведать ему Аркаша, назначив встречу в том кафе, где его взяли так неожиданно. Накануне он намекнул Эдику, что костюмы, которые ему доставал Изя, вовсе не финские, а скорее всего шитые «в каком-нибудь подвале». На этих словах Аркаша испуганно оглянулся. Эдик уловил тот испуг. Почему-то именно это выражение лица своего друга запечатлелось и навязчиво сидело в голове.
Никаких препятствий для своей женитьбы Эдик не находил. Вернее сказать, не мог найти. Он замечал за собой странные вещи, которые не должен позволять себе влюблённый человек. Он и здесь пытался применить свой склонный к анализу ум. Он пытался просчитать последствия, чего, по его представлению, не должно происходить в голове влюблённого человека. Всё говорило в пользу уже принятого решения, и данного Доре обещания. Тянуть больше нельзя, раз два сердца так тянутся друг к другу. «Закономерное развитие событий», – так думал математик Эдуард. Он любил Дору, она – его. В этой формуле любви нет неизвестных, нет никаких потаённых смыслов. Так ему казалось, в этом он был уверен. Сияло солнце, лёгкий ветерок шевелил его длинные ржаного цвета волосы, взлетающие еле заметной волной. Этот полёт он ощущал физически. Светлый модный костюм улавливаемого европейского стиля удерживал образ в рамках той благопристойности, которая заставляла считаться с собой.
Оборачивались люди, удивляясь тому обстоятельству, что вот здесь среди этого пыльного лета, по этой пыльной улице, вдоль обшарпанного забора с несметным количеством ломаных штакетин не шёл, а парил такой вот молодой человек, будто выпавший из цветной картинки какого-то дорогого капиталистического журнала. Эдик шёл по своей родной улице с букетом ярко-алых роз, которые будто плыли впереди него. Он поравнялся со своим домом с покосившимися окнами. На него он даже не взглянул. Вот и закончился родной забор с ломаными штакетинами, поворот, ещё немного и уже виден погребок, знакомая калитка… Вдруг он поймал себя на мысли, что практически не хромает, значит всё же хорошо сшили ему специальную обувь. И здесь помогли связи этого простого еврея из Хмельника, продавца керосина. Тут Эдик горько улыбнулся: «Не такой он простой – этот Израиль Ефимович».

***

– Израиль Ефимович, – обратился несколько театрально Эдик к отцу Доры, – я хотел с вами поговорить.
Столь официальное обращение, такой торжественный тон насторожил Изю, он посмотрел на смутившегося под проницательным взглядом Эдика, переместил взгляд на роскошный букет цветов.
– Пойдём, поговорим, – спокойно произнёс Израиль Ефимович, я знал, что скоро это случится, – прошептал он, но Эдик этого не услышал. Израиль Ефимович ловко накинул замок на уныло скрипнувшую дверь, щёлкнул ключом. Эдик застал его, выходящим из своего погребка. Он ждал, когда отец Доры освободится, и можно будет поговорить спокойно. Знал Эдик, что Изя не любил о деле толковать на ходу. Всё ему нужно обмозговать, взвесить, потянуть резину, как выражалась иногда его жена. Зашли в дом, Изя тщательно вымыл руки, потом ушёл в свою комнату, долго переодевался. И вот он уже при полном параде – в костюме и при белой рубашке.
– Садитесь, молодой человек, – пригласил он к столу.
Тут же вошла жена, стала в дверном проёме, перекрыв его практически полностью.
– Мальчики, может шо нибудь покушать? То я пончики сделаю.
– Не надо пока никаких пончиков, пообедаем позже. Нам нужно поговорить, так, что не делай этих глупых предложений, – строго сказал Израиль Ефимович, и фигура жены исчезла без слов и возражений.
Возникла пауза, Эдик не находил нужных слов.
– Шо ви, молодой человек имели мне сообщить? – участливо спросил Изя, – не жениться ли ви надумали?
– Да, – подтвердил догадку Изи Эдик,– только я не знал с чего начать.
– Ой, ви уже давно всё начали, а это просто продолжение.
– Ну, я хотел просить руки вашей дочери.
– Боже мой, уже тысячи лет люди говорят постоянно одну и ту же глупость.
– Почему же глупость? Мы любим друг друга. Мы с Дорой уже всё обсудили…
– Так я вам зачем, если всё решено? – искренне удивился Изя.
– Ну, мы же должны…
– И что я могу сделать? – перебил Эдика Изя, – ви умный молодой человек, она – красивая. Тут пахнет свадьбой, – как-то развязно сказал Изя.
– Соня! – крикнул Изя.
В этот же миг возникла мама Доры.
– Вот, Сонечка, посмотри на этого молодого человека, – Изя картинно показал рукой на Эдика, на букет цветов, лежащий на столе, – он тебе сейчас шо-то имеет сказать.
Эдик повернулся к жене Изи.
– Я прошу руки вашей дочери, – выпалил он.
– Ой! – коротко вскрикнула мама Доры.
– Дора! Где ты там? – крикнула она громко.
Так же стремительно возникла Дора.
– Шо ты на это скажешь? – спросила Дорина мама с деланной строгостью.
Дора всё поняла, да и как не понять, если вчера они всё проговорили с Эдиком.
– Мама, я согласна, мы уже всё обговорили, – она подошла к Эдуарду и обняла его по-матерински тепло и заботливо.
– Они уже всё обговорили, – наконец-то подал голос Изя, – и шо мы теперь имеем делать? – обратился он к жене.
По тону мужа, Соня поняла, что нужно соглашаться.
– А шо нам тут иметь? Надо думать, как жить дальше.
– Я присоединяюсь к твоему согласию. Шо бы ты не сказала – всё правда. Ты у меня мудрая женщина.
Изя подошёл к молодым, столкнул их головами.
– Живите в мире, – сказал он, и голос его дрогнул. – Шо ви скажете насчёт свадьбы в Одессе?
– Мы согласны, – сказали вместе Эдик и Дора, и, взявшись за руки, выскочили на улицу.
– Не смотри на меня такими обидными глазами, – сказал Изя, когда за молодятами закрылась дверь, – да я согласился, а шо я могу сделать? Да, он не наш. Но могло быть ещё хуже… Ты видела, как на неё смотрит этот Дато, этот мерзавец, этот бандит?
– А я шо? Я шо не понимаю? Эдик её не обидит, – отозвалась несмело Соня.
– Не знаю, не знаю… – задумчиво произнёс Изя, – не знаю, шо у этого молодого человека на уме, но это уже не тот мальчик в рваных калошах, это уже почти дипломированный инженер.
Это уже не Эдик, это уже Эдуард! Эдуард Андреевич Моргун!

ЧАСТЬ II

ПОДЧИНЯЯСЬ ГОЛОСУ СУДЬБЫ

Легко порхал от сессии к сессии Эдик, будто по камушкам перебегал мелкие речушки, не намочив ноги. Также легко справился с дипломной работой, хоть и тема, по словам преподавателей, ему попалась дремучая. Именно так охарактеризовал её профессор зав. кафедрой электричества. Но Эдик справился легко. Уже заканчивая работу над дипломной, ему позвонил бывший одноклассник Вовка Жбан, Жбановский, значит. Они часто перезванивались, встречались. А единил их общий интерес к валюте. Вовка жил в областном городе, и часто приезжал в Киев затариться валютой. У Эдуарда были свои связи. Более того, он организовал свою сеть, в которой имелись с добрый десяток бегунков, работающих на своего босса. Боссом Эдуард был разбитным и вместе с тем осторожным. За всё время учёбы в университете ни разу не прокололся. За это его уважали в кругах валютчиков. Правда, занимался он, как выражался сам Эдик, мелочью. На большой простор не выходил. И не только потому, что не хватало «тямки», но и понимал, что там и риски возрастают, там уже свои законы, там уже «серьёзные люди», без которых не обойтись, и которые обычно садят на короткий поводок. Мелкую рыбёшку «серьёзные люди» не трогали: пусть шуршат, пусть отвлекают внимание милиции, пусть путают следы. Всё это понимал и учитывал Эдик. Он любил всё просчитывать, предугадывать, и умел ждать.
Жбан без обиняков и долгих вступлений, что было для него свойственно, выпалил в телефонную трубку с привычной для него нетерпеливостью:
– Эдичка, приезжай срочно, мне нужно в Ялту смотаться, а свой военторг я не могу оставить на случайного человека. А ты справишься, я знаю.
– У меня дипломная, диплом на носу…
– Ты справишься, я же знаю. И с дипломом тоже. Если нужно, я тебе больничный организую.
– Какой больничный? – упирался Эдик, – диплом у меня. Понимаешь?
– Понимаю, но тут ты полкуска сделаешь за три недели.
– Какие три недели? У нас выпускной…
– Ничего ты не понял. Я думал ты умнее, – Жбан произнёс эту фразу с таким чувственным презрением к своему собеседнику, что Эдик даже сник. Да и полтыщи под ногами не валяются.
– В чём проблема? – спросил он, будто отступив, давая надежду Жбану.
– Я остался один. Шеф загремел в больницу: аппендицит лопнул, говорят, а это минимум на месяц, если не больше, а мне в Ялту нужно позарез. Приезжай, всё расскажу.
Любопытство, а ещё более – замаячившая возможность поучаствовать в простой шахматной трёхходовке с таким предсказуемым исходом, подзадорила молодого человека. И Эдик на следующий день был у Жбана. Он не любил долго рассусоливать, если светило новое дело, проклёвывалась, как сам любил говаривать, перспектива. Дора, вроде, как и не одобрила его решения, но и не предприняла каких-то решительных попыток его удержать.
Магазинчик стоял напротив контрольно-пропускного пункта, немного наискосок через дорогу, отдельным одноэтажным зданием из кирпича, побелённого извёсткой. Побелка местами облупилась, и кирпичные проплешины придавали этому зданию какой-то неухоженный вид. На эту неряшливость и обратил внимание Эдик.
– Что-то ваше заведение обветшало… не порядок.
– Руки не доходят. Собираемся делать ремонт.
– Да тут ремонту-то кот наплакал – побелить только, – Эдик окинул взглядом фасад кирпичного строения.
– Шеф и деньги уже нашёл. Шестьсот рублей готов отдать. Найдёшь людей, пусть сделают. Деньги-то он оставил, но мне пока некогда. Мне в Ялту нужно, понимаешь… Патрик меня там ждёт. К сроку не приеду – мне кирдык, – и Жбан резанул себя по горлу ребром ладони, – ты Патрика знаешь.
– Так он же, слух дошёл – на нарах.
– С такими деньгами долго не сидят. На воле уже… будь он не ладен… Так вот… с ремонтом покумекай. Я пятьсот рублей тебе оставлю…
– Вообще-то шеф шестьсот оставил, но я тебе не ремонт приехал организовывать, о деле давай, – остановил поток словесной лавы Эдик.
Его иногда раздражала излишняя словоохотливость Жбана.
– И всё же о ремонте: я шефу обещал до выписки организовать. Солдатиков раскрути…
– Не знаю, – отмахнулся Эдик, – покумекаю.
Зашли в тёмное нутро тесного магазина. Длинная стеклянная самодельная витрина разделяла торговый зал на две части. Та, что оставалась для покупателей, так называемый торговый зал, казалась большей, но то было ошибочное впечатление, ибо завитринное пространство было занято различным товаром: висевшие вряд, как на параде мундиры, фуражки на стеллажах, сапоги, ботинки, и много разной мелочи. Под стеклом витрин красовались разные погоны, звёздочки, пряжки для ремней, множество разных значков, пуговицы на разный вкус. Эдуард хорошо знал этот магазин, он тут бывал не раз, даже подменял пару раз своего друга в трудную минуту. Даже гарнизонное начальство было ему знакомо, как, впрочем, он начальству. Привозил он из столицы дефицитный товар для начальствующих особ. Обычно под заказ. Эдик, относящийся к военным с каким-то особым пиететом, был всегда пунктуален и обязателен, за что был уважаем местным
военным начальством.
– Вот это всё неучтёнка, – пропуская в отдельную каморку Эдика, сказал приглушённо Жбан. Всё, что отсюда продаёшь – в отдельную кассу… Держи эту каптёрку всегда закрытой. Если что, у тебя нет ключа. Вот перечень. Можешь не пересчитывать.
– Понял.
Крупные и дорогие форменные кители, дорогую обувь всё же пересчитали.
– Тут такое дело: до дембеля ещё чуть не полгода, а старослужащие уже готовятся. У нас нет значков связистов первого класса. Будут спрашивать. Я заказал, через месяц-два будут. У нас только третьего класса. Надоедят они тебе. Им всем перед дембелем первый класс дают.
– А у тебя есть значок первого класса, посмотреть? – почему-то спросил Эдик.

– Конечно, есть. Покажу… Погоны сержантские кончились. Им же всем сержантов присваивают перед дембелем, но я уже заказал… Ленты для лычек кончились… Ладно выкрутишься. Говори, что уже идут, что давно заказаны.
– Ладно, понял. Плохо работаете, товарищ Жбановский Владимир Петрович – лычками дембелей не обеспечили! – пожурил он своего друга.
– Я-то причём? У меня начальство есть.
Уже вечером Эдуард бодро шагал по пыльным улицам областного города Хмельницкого. Он остановился у переговорного пункта. Достал записную книжку, полистал её, нашёл нужный номер телефона. Зашёл в здание. Собственно этот переговорный пункт ничем не отличался от таких же пунктов во многих городах: в ряд выстроились застеклённые кабинки. Длинная очередь в окошко для заказов переговоров, снующие взад-вперёд абоненты, ждущие своей очереди в стеклянную кабинку, время от времени громыхающий голос где-то с высоты, приглашающий дождавшихся счастливчиков на переговоры. Эдуард добрался до заветного окошка.
– Мне в Винницу по номеру телефона….
Эдуард прислонился к холодной стене. А вот и называют его порядковый номер:
– Заказ номер 337, ваша кабина номер три!
Эдик зашёл в кабинку, снял трубку и сразу услышал голос друга.
– Это я – Эдик!..
…
– Долго морочить тебе голову не буду. Помнится, ты хотел по весям, по областям проехать. Я сейчас в Хмельницком.
…
– Хата есть. Ты мне купи в местном военторге лычки для сержантских погон метров двадцать и значков связистов первого класса. Первого! Штук сто.
…
Конечно срочно. Когда? Послезавтра? … Нет, жду завтра.
…
– Бери тачку. Я оплачу. Всё. Жду. У меня остановишься.

И лычки, и значки, заказанные Эдиком, и так востребованные местными вояками, были доставлены в срок уже на следующий день.
А уже следующим утром его у военторга ждала кучка солдат-срочников. Рядом с ними нервно курил краснощёкий старшина.
– Привет. Товарищ старшина, – шутливо произнёс Эдик.
– Привет, – ответил сипло старшина, подав дрожащую руку.
Его опухшие глаза вопрошали не тянуть кота за хвост, его глаза выразительно просили помощи.
– Здоровьишко подводит? Вчера, вижу, ты всё же добавил.
– Добавил, – тихо вымолвил старшина, – не тяни кота за хвост, что не видишь, что человек помирает? Вот твои гаврики, – кивнул старшина на четвёрку солдат, куривших в стороне. На обед их отпустишь. Завтра они тоже в твоём распоряжении.
– За два дня не успеем: сам посмотри, сколько тут работы. Это же всё нужно отскрести, потом местами оштукатурить, побелить…
– Ладно, и послезавтра они твои, – старшина оборвал поток этой ненужной ему сейчас информации.
Прапорщик состроил такие скорбные глаза, так жалостливо глянул, скособочив лицо, что даже самый жестокий инквизитор средневековья дрогнул бы. Эдуард достал из кармана пятёрку и протянул страдальцу так, чтобы не было видно солдатам.
– Мало, там ещё капитан…
– Держи, – Эдуард сунул в дрожащую ладонь ещё одну бумажку, – капитану привет.
Старшина спешно потрусил по дороге, удаляясь по тенистой аллее на встречу с мечтой сегодняшнего утра.
– Ну, что, дорогие мои друзья! – весело воскликнул Эдик, – давайте-ка ударим по мороженому, и за работу! Красоту будем наводить, а то даже как-то неприлично. Военторг, всё же! Кто сбегает за мороженым?
– Я! – сделал картинно шаг навстречу один из солдат.
– Держи! – Эдуард сунул ему в руку два рубля.
Эдик знал, как расположить к себе этих солдатушек, отданных ему в распоряжение на три дня, чтобы работали добросовестно, но и, чтобы по злобе потом не болтали лишнего.

В оговоренное время Жбан не появился. Не появился он и на следующий день и на третий – тоже. Никаких известий от него Эдик не получал. Сроки поджимали: нужно ехать в Киев. Обещал же сразу после майских праздников, а уже двенадцатое. Разыскать «шефа» военторга Грыню Панасюка не составило никакого труда. Его тут каждая собака знает. Открыл дверь сам «шеф» в домашнем халате, в растоптанных тапочках.
– О, Эдик! – заходи, а у меня гости.
Эдик зашёл в коридор. Ему была видна кухня. На табуретках сидели два человека: один в военной форме майора и человек в гражданке при галстуке и в белоснежной рубашке. Костюм, правда, уж очень допотопный, как заметил Эдик.
– Мне некогда, – сказал он приглушённо, тут такое дело…
– Шо-то случилось, Эдик? – спросил Грыня на одесский манер.
– Случилось. Жбана нет. Я ж вместо него, пока ты тут болеешь.
– Знаю, он меня поставил в известность.
– Так он ещё три дня назад должен был приехать: десятого не приехал, вчера тоже, а сегодня уже двенадцатое…
– А куда он?.. – растерянно спросил Грыня, а сам прямо съёжился. И Эдуарду показалось, что «шеф», что-то знает.
– В Ялту собирался, на встречу с Патриком…
– Ёкарный бабай! Ох-ох-ох. Ох, Жбаня, Жбаня, говорил я ему не якшайся с этим барыгой.
– Что делать будем? Мне уже пора в Киев. У меня курсовая, у меня диплом…
– Понимаю, Эдик, понимаю… Дай сообразить.
– А я думал ты в больнице.
– Да было дело: аппендицит вырезали. Написали по блату, что осложнённый, что лопнул, продлили больничный, вот – отдыхаю… Хирург, человек свой... Ох, Жбаня, Жбаня, – повторил он с каким-то прискорбием.
– Мужики! – крикнул он на кухню, – вы тут продолжайте, а у меня дела…
– Недолго там! – командным голосом крикнул майор.
Переоделся шеф по-военному – быстро.
– Пойдём, Эдик, приму дела… А ты езжай в свой Киев. Тебя там жена молодая ждёт. Слышал, слышал, что женился. А мы разберёмся тут.
При упоминании жены, сердце Эдика будто скакнуло, растеклось теплом в груди. Сегодня звонил ей, сказал, что Жбан пропал, что задерживается неизвестно на сколько.
Подходя к военторгу, и увидев белизной сияющее отремонтированное здание своей каптёрки, Грыня картинно хлопнув в ладоши, воскликнул:
– Вот это красота! И чья работа?
– Это прапорщик Карпенко солдат пригнал. Ну, я тут подсуетился. Ты же сам оставил Жбану на ремонт шестьсот рублей.
– Тыщу.
– Вот жлоб! – вырвалось у Эдика.
– И тебя надрал! Натура у него такая. С Патриком снюхался. Больших денег захотелось. Ох, ох, Жбаня, Жбаня, предупреждал же его: большие деньги всегда кровью пахнут.
Грыня ещё что-то причитал, обходя здание военторга по периметру. Эдик не всё слышал. Долетали отдельные слова «связался дурак», «он не прощает», «деньги на дороге не валяются».
Вдруг к ним подошла женщина средних лет, в косынке
«на глаза». Лицо её было встревожено. Грыня узнал её.
– Не пришёл Володя? – спросил Грыня с опережением.
– Нет его… уже четвёртый день пошёл, как должен был приехать из Киева. И не звонит… – она промокнула увлажнившиеся глаза.
– Из Киева? – спросил удивлённо Грыня.
– Из Киева… а почему ты спрашиваешь?
– Ну да, из Киева. Я тут в больнице лежал. Мне почему-то показалось, что в Ялту… Ну да, из Киева, – стал путаться Грыня, не зная, как себя повести.
– Так он в Ялту ездил? – спросила женщина.
– Я толком и не знаю, я же в больнице…
Эдик понял, что это мама Жбана. Он вдруг ощутил к этой охваченной смятенным беспокойством женщине искреннее сострадание. Тревожное предчувствие холодком подкралось к сердцу. Он часто замигал глазами.
– Может, вы что-нибудь знаете? – обратилась она к Эдику.
– Я ничего не знаю. Я тоже его жду…
Тут мама Жбана заревела громко со страшными всхлипами – рыданиями, как обычно ревут над покойниками. Она закрыла лицо руками.
– Где ты, сына, где ты-ы-ы?! Никто ничего не знает!!! – закричала она и побрела, шатаясь по тенистой каштановой аллее, набирающей цвет.
– Ёкарный бабай! Дело плохо, – резюмировал Грыня скорбно, – я же предупреждал… И шо мне теперь делать? В Ялту ехать? Патрика искать? Так он и меня на перо посадит. Шо ж я Патрика не знаю? Век бы его не видать. Ты знаешь Патрика? – вдруг спросил Грыня, глянув в глаза Эдуарду.
– Нет. Я даже не слышал ничего о Патрике, – соврал Эдик.
– Ну, вот и ладно. А я чуть не влип. Хорошо, что вовремя сорвался с крючка. Он мою харю запомнил. Мне ему на глаза попадать нельзя, – Грыня вскинул вдруг голову, будто что-то сообразил, – а может, ты смотаешься? Разузнаешь…
– Нет уж, уволь. У меня диплом… Я и так тут задержался.
– Да жена молодая ждёт… – хихикнул Грыня.
– И жена, представь себе, ждёт. Давай ближе к делу, – Эдуард таким образом подвёл черту.
– Ну, пойдём, обскажешь, чем ты тут занимался. Ремонт. Вижу. Сделал, молоток.
Они зашли в открывшуюся дверь военторга.
Уже через полчаса Эдуард шёл в тени цветущих каштанов в сторону автовокзала. На переговорный пункт решил не заходить. Билетов на ближайшее время не было, и он взял на последний рейс, уходящий в два часа ночи. Эдик знал ресторан недалеко от автовокзала, в котором не раз бывал с Жбаном. Столик он выбрал тот, за которым последний раз сидели с другом. Он заказал бутылку вина.
Мысли плутали между Жбаном и Дорой. Почему-то лезли в голову слова Грыни: «может, ты смотаешься. Разузнаешь…». Доре не позвонил. Ну, что ж пусть это будет для неё сюрпризом, хотя сам он, как математик, никаких сюрпризов не любил в силу их непредсказуемости. Мысленно Эдик корил себя за то, что поленился зайти в переговорный пункт, не поставил в известность о своём приезде Дору, она-то знает после утреннего разговора, что Жбан потерялся, и как минимум на два-три дня он задерживается. Да, ещё утром Эдуард планировал дождаться друга, но после встречи с Грыней понял, что надежды на возвращение Жбана осталось мало. Он глотнул вина. Долго смотрел отрешённым взглядом в никуда.
Он вдруг явственно ощутил тепло Доры, её нежную, гладкую кожу, её прикосновение. Сердце сжалось, и томительная сладость разлилась, будоража молодое тело.
О дипломе, о делах институтских не думалось. Там всё было ясно, конкретно и понятно, как в простой математической задачке, имеющей только одно и уже известное решение.

III

Автобус на киевский автовокзал заползал медленно, неторопливо, вальяжно покачиваясь на неровностях. Остановившись, он громко фыркнул тормозами и заглох. Проснулся Эдик от наступившей тишины. Уже рассветало. Где-то в чаще парка слышались заливистые голоса просыпавшихся птиц. К автобусу вразвалку, покручивая в руках ключами от машины, подошли таксисты, наперебой предлагая свои услуги, но Эдуард отказался от возможности подъехать к дому с комфортом. Он решил прогуляться пешком.
Мысли ворочались в ещё не разогретой голове медленно. Дора, конечно же, явилась легко, нежностью своею окутав Эдика, и он невольно ускорил шаг, отметив про себя, что практически не хромает, и что больной ноге в этой обуви удобно. И тут уже ему пришло на ум, что не зря он долго тренировался ходить плавно, без привыкшихся с детства подскоков. Он не хотел выделяться среди толпы. У него не должно быть внешних особенностей, могущих привлечь внимание. Его практический ум просчитывал пользу от такой слитности с массой. Не зря он заказывал ортопедическую обувь в Виннице, у лучшего, как ему рекомендовал Борис, мастера.
Вспомнилось, как, приехав на вторую примерку, Зиновий Ильич спросил без обиняков:
– Слушайте. Эдуард, вы могли бы мне достать монтану. Только натуральную. Я мог бы заказать Боре. Но он мне впарит жмеринскую или бердичевскую. Я его знаю. А вы серьёзный человек. Вам я верю.
– Монтану оригинальную достать можно, но она дорогая…
– Я у вас что, цену спрашиваю? – перебил Зиновий Ильич сердито.
Он вообще показался Эдуарду человеком сухим, хоть и ворчливым, немногословным. «Пройдитесь… повернитесь… сядьте сюда… дайте ногу… придёте через неделю». На вопрос «во сколько?», ответил раздражённо, глянув на часы:
– Через неделю: в следующую среду, в двенадцать.
Он даже демонстративно сунул под нос Эдуарду часы: стрелки как раз склеились в верхнем положении.
Потом, когда всё же монтана была доставлена, Зиновий Ильич вывернул джинсы наизнанку и долго под лупой рассматривал швы, потом также тщательно исследовал нашитый кожаный лоскут с логотипом.
– Сколько?
– Двести пятьдесят.
– Пятьдесят себе? – спросил он равнодушно и как-то обыденно.
Эдик помнит, как обдало его жаром, ибо мастер не ошибся. Лысый, но молодящийся человек достал деньги, будто уже припасённые, из-под клеёнчатого передника и грязного подола некогда белого халата. В разжатой ладони лежало ровно двести пятьдесят рублей. Эдуард сразу смекнул, что эту сумму мастер заложит в свой шедевр ортопедического искусства. Так и случилось: цена ботинок, сшитых безупречно, куснула.
Теперь Эдику тот эпизод показался забавным. В кармане лежала тысяча рублей, заработанных в военторге, и те пятьдесят – показались мелочью. Эдик заметил, как шаг его замедлился. Он снова вернулся к разговору с Грыней. «Может, действительно, смотаться в Ялту?» – мелькнуло в голове. Он даже припомнил знакомого человека, живущего в Ялте. И тут же отказался от мысли воспользоваться его помощью. «Если поеду, то никто знать не должен».

Снова явилась Дора. Ей тоже не скажу. Нужно придумать версию. Он знал, что Дора собиралась в Одессу. Вот и хорошо. Он останется в Киеве под каким-то предлогом. Шаг его ускорился. А вот и знакомый двор. Эдик присел на скамейку, спрятав-
шуюся в кустах жёлтой акации. Он сорвал жёлтый цветок, поднёс к носу, вдохнул сладковатый аромат. Вдруг его взгляд остановился на «Волге» кофейного цвета, припаркованной у самого подъезда. Уж очень знакомой показалась ему эта машина. Он поднялся со скамейки, шагнул в сторону машины, чтобы рассмотреть номер. И тут его нутро обожгло кипятком, в висках шумно прокатилась штормовая волна. Это была машина Дато. Эдик потёр виски взмокшими ладонями. Как? Не может быть! Это случайное совпадение, – хотел он себя успокоить. Какое-то время он сидел не двигаясь. Потом он поднял глаза и увидел, как в окне его квартиры штора раздвинулась. Не могла Дора в шесть утра встать просто так для того, чтобы раздёрнуть штору. Он слишком хорошо её знал. Взгляд Эдика переместился на входную дверь.
И, вот дверь резко отворилась, и Дато широким энергичным шагом подошёл к машине. Эдик нырнул в зелень куста. Перед тем как сесть в «Волгу», вышедший из подъезда мужчина посмотрел в то же окно, в которое минуту назад пялился Эдик, небрежно махнул рукой. Ему ответила Дора таким же коротким небрежным, и, как показалось Эдику, привычным взмахом.

Куда несут ноги прибитого тяжёлыми обстоятельствами человека? Это есть неразгаданная тайна, ибо у каждого она своя. Ноги Эдуарда принесли в парк, где он долго сидел неподвижно, словно холодная безжизненная мумия, уставившись в туманную даль. Он не смог бы ответить на вопрос, сколько он так сидел. Он очнулся от озноба, от возникшей дрожи во всём теле, вызванной утренней прохладой.
Эдик вдруг вскочил на ноги и направился к студенческому общежитию. Привычно взбежав по ступенькам, он вошёл в коридор, направился в административную часть, отгороженную стеклянной дверью с надписью «Посторонним вход воспрещён». Из-за искомой двери со строгой табличкой «Комендант» доносился разговор на повышенных тонах. Вдруг дверь распахнулась, и оттуда выскочил молодой человек с красным и потным лицом.
Эдуард зашёл в прокуренный насквозь довольно просторный кабинет. Он ещё и рот не успел открыть, как Клара Карповна удивлённо воскликнула:
– Ты, что ли, Эдик!?
– Здравствуйте, Клара Карповна. Мне нужно, как бы сказать… – Эдуард замялся, несколько смутившись.
Клеопатра мгновенно с ног до головы пробежала взглядом по растерянному посетителю.
– Место нужно в общаге? Что, прошла любовь? – грубо рубанула Клеопатра.
– Можно сказать и так…
– Не ты первый, не ты – последний. Есть у меня вариант. Комнатка освободилась. Одного поселю по старой дружбе.
Ну рассказывай, – пробасила Клеопатра, прикурив папиросу, – если куришь, возьми, она подвинула пачку «Казбека» ближе к Эдику.
– Не курю.
– Хвалю и поддерживаю. Ничего, не переживай: поссорились – помиритесь.
– Нет, – твёрдо сказал Эдик, – там всё кончено. Мне бы до конца… Диплом сдам, а там что-нибудь придумаю.
– Да не суетись ты, сколь нужно столь и живи, не жалко. Впереди лето, а к осени или падишах умрёт или осёл сдохнет, – и комендантша заржала лошадиным манером так громко, что Эдик даже опешил. И тут только уловил сладковатый запах недавно употреблённого элитного алкоголя.
– Коньячком балуетесь, – уже освоился Эдуард в знакомом кабинете.
– Будешь? – в упор спросила Клеопатра.
– Буду.
– Закрой дверь, а то шляются тут разные…
Эдуард повернул старинный запор на такой же допотопной двери, подошёл к окну. Отклонив тяжёлую штору, наполовину почти закрывавшую окно, посмотрел вправо, влево. На стоянке одиноко стояла всё та же «Волга». «Да что же это за наваждение» – глухо произнёс он, стиснув кулаки.
– Шо ты там балакаешь? – развязно спросила, наблюдавшая за Эдиком комендантша, – ишь ты осторожничаешь. Да не бойся ты, тут лишние не шастают, – она подошла к окну с начатой бутылкой коньяку.
– Какая-то машина… Раньше я её тут не видел.
– Ой-ой-ой, не видел он. Это же этого бандюгана, Дато.
– Не знаю.
– Отстал ты, оказывается. Да он тут постоянно околачивается. У него тута любовь. Хотя какая у него может быть любовь. Козёл он, вот кто. С ментами снюхался. Они же меня и предупредили.
Эдик зачем-то отметил про себя, что хорошо, а даже может быть удобно стоит машина, вплотную прислонившись к густым кустам передним капотом. Комендантша налила коньяку в большие гранёные стаканы чуть не по полстакана, подвинула Эдику. Тот сделал шаг от окна к столу, взял стакан, глухо стукнул по протянутому Клеопатрой гранчаку, и выпил залпом.
– Видно совсем у тебя хреново, раз залпом такой коньяк хлещешь. Помягче нужно, – не водяра же. Не бери в голову, Эдик, может ещё склеится: молодые бранятся, только тешатся.
– Ничего не склеится. Не придумали ещё такого клея. Там – всё – бесповоротно и окончательно, – задумчиво закончил Эдик.
Он взял со стола конфету, развернул, сунул целиком в рот.
– Время покажет, – изрекла осторожно мудрая Клеопатра.
– Покажите мне мою комнату. Тоскливо мне просто до невозможности. Хочется просто побыть одному.
– Пойдём, Эдик. Понимаю тебя, ох, как понимаю.
Они вышли из кабинета.
Эдуард долго лежал на кровати и тщательно обдумывал созревший план. Днём его сморил сон, и он крепко и долго спал, а лишь проснувшись, вскочил и быстро вышел из общежития. Обошёл вокруг здания, очутившись во дворе, безошибочно вышел к автомобильной стоянке, на которой по-прежнему сиротливо уткнувшись капотом в кусты, стояла «Волга». Очевидно, хозяин машины прятал её в тени. Утром действительно густые кусты хоть наполовину, но всё же укрывали от солнца.
А уже в густых сумерках, стоя у самого угла здания, Эдуард наблюдал, как полыхает ненавистная машина; как бегает вокруг Дато, хватаясь за лысеющую голову; как с большим опозданием приехала, заглушая всю округу сиреной, пожарная машина; как поливая и так уже затухающее пламя, пожарники много и бестолково бегали вокруг догорающего железа.

– Доче, – а шо ты одна? – спросил Дору отец, когда она вышла из вагона.
– Эдика нет, он не звонит уже две недели, он исчез. Я боюсь, – вымолвила она дрожащими губами и заплакала.
– Шо, значит исчез? И чего боишься?
– Боюсь, что не вернётся?
– Что значит, не вернётся?
Она заплакала, громко всхлипывая.
– Ты что-то не договариваешь, или я чего-то не понимаю?
Дочь молча плакала, её плечи вздрагивали, она то и дело промокала глаза платочком.
– Бора, – садясь в машину, – сказал взволновано Изя, – может ты мне что-то знаешь? Эдуард исчез. Как исчез? Куда исчез? Это же не иголка на сене. Человек так просто не исчезает. И давно? Ты говоришь, две недели не звонил? – обратился он уже к дочери, сидевшей на заднем сидении.
– Да, папа, уже две недели не звонит…
– Это серьёзное заявление. Бора, ты потом никуда не уезжай, нам нужно поговорить.
– Я понимаю…
– Ты понимаешь… а я вот ничего не понимаю: Эдуард исчез, Дато исчез. Боится на глазах показаться. Машина у него вспыхнула. Он мне всю работу сорвал. Шо-то много на маленьком пятачке шуму происходит. Это что, такая случайность, или тут какая-то собака зарыта? Я вас от этих случайностей отвикну! – Изя погрозил пальцем в сторону Бориса и Доры.
– Ты звонила, что он в Хмельницкий уехал, так он уже после Хмельницкого исчез?
– Он не приехал оттуда. Позвонил, что задержится…
– Ну, не на две недели! К кому он там ездил?
– Сказал к Жбану в военторг.
– Кто такой Жбан? Причём тут военторг?
– Товарищ его, он его позвал подменить на время в военторге.
– Фамилия имя отчество Жбана, – строго спросил Изя.
– Жбан… может это фамилия, не знаю – Володя Жбан.
– Шо ты, Бора за это скажешь?
– Да, что тут сказать… В Хмельницком стоит кадрированная часть. Прямо в центре города. Магазинчик этот, ну, военторг я знаю, заходил. Там Грыня одессит работает, но Жбана я не знаю.
– Надо ехать, Бора, надо ехать в этот военторг.
– Завтра…
– Сёдня, Бора. Тут шо-то не так.
– Сёдня, так сёдня.
– А когда звонил тебе Эдик последний раз? – спросил Изя у Доры, задрав клочкастую бороду на плечо.
– Ровно две недели назад.
– Так… и «Волга» у Дато сгорела тоже где-то две недели назад. Нет, я ни на шо не намекаю, но – факты…
– Ты, Дора много молчишь, ты шо-то не договариваешь. Я тебя знаю. Я и Дато знаю…
Дора вдруг заревела.
– Ты меня не бери на слёзы. Я уже трошки пожил на этом свете, и могу кое-что предполагать. Молодой муж в трёх случаях не приходит домой: умер, ушёл к другой, и третий, – если жена, извините, сблядовала…
Изя повернулся, посмотрел в глаза дочери.
– Я, я н-нет… почему ты так смотришь? Ты, что подумал, папа?.. – испуганно спросила Дора, и лицо её вспыхнуло ярким румянцем.
– Ничего я не подумал. Не в том возрасте, чтобы думать… Я знаю. Выражение в глазах говорит больше, чем талмуд.
– Не надо в Хмельницкий. Нет там его, он – в Киеве, – повернулся Изя к Борису.
– Не надо, так не надо.
– Он уже не вернётся. Он такой человек.
– Да, Эдик человек серьёзный, – согласился Борис.
– Это – голова. Таких мало. Я имел его в виду на большое дело, – тихо, только для Бориса, сказал Изя.
– Завтра же – в Одессу, – повернулся он к Доре, – будешь жить в нашей квартире.
– Ты так говоришь, как будто навсегда…
– Да, доче – в Одессу навсегда! – перебил Дору отец.
– Папа, я хочу в Киеве-е-е-е! Что там делать в этой дыре, в этой Одессе? – заревела Дора.
– Это Одесса дыра? Знаешь, шо? Не имей на меня такую дерзость! Вытри эти слёзы из крокодила. Маме будешь реветь, в её тряпочку. Одесса уже для неё дыра! Ты мне за Одессу не смей так говорить! – разнервничался Изя. Его глаза увлажнились, и он промокнул платочком тощую слезу.
«Москвич», скрипнув коротко тормозами, остановился у калитки. Изя ещё только подъезжая к своему дому, заметил несколько человек, толпящихся возле погребка с надписью «Керосин».
– Иди домой, доче, расскажи маме. Всё расскажи! А у меня – работа, люди ждут.
Дора вышла из машины, открыла калитку, навстречу уже выкатилась её мама, всплеснув руками, что-то произнесла, обняла дочь, но в машине их не было слышно.
– Бора, ты мне из-под земли достань этого Дато, и пусть немедленно едет за товаром. Он знает, куда и сколько. Да и ты тоже знаешь. И пусть я не слышу эти глупые намёки, что машины нет, что она у него вспыхнула. Мне это не интересно слушать. Не нужно нервировать мою седую голову. Пусть на такси едет, сам пусть платит, но к сроку, чтобы товар был на месте! Там ждут серьёзные люди. Это первое, а вот и второе: он так в Ялту рвался...
– Ну да, пока Патрик сидел, он там с Бакланом замутил. Я так понял, что там, что-то серьёзное наклюнулось. Ялта – дело перспективное.
– Так пусть едет, пусть раскручивает с Бакланом… Пусть договаривается.
– А Патрик?
– Ну, сам заварил кашу-малашу, пусть сам и расхлёбывает. Я шо ли заставлял его кидать Патрика? Пусть встречается, пусть заглаживает. Мне Патрику кое-что передать нужно.
– Круто, ты, дядюшка, завернул. Прямо в пасть тигру толкаешь…
– А шо мне делать, Бора? Мне нужно, чтобы хоть месяц этот придурок был занят делом, чтобы… не видеть его морды паскудной… хоть месяц.
– А лучше никогда не видеть?
– Да, таки лучше было бы так, но то уже не наше дело, я на него руки пачкать не буду. Ну, я пошёл, люди ждут.
Изя вышел из машины, громко хлопнул дверкой и, не оборачиваясь, как человек, принявший окончательное решение, направился к погребку, перебирая в руках связку ключей.

Получив свободный красный диплом, Эдуард не спешил устраиваться на какое-либо предприятие электроприборов, чтобы потом каждое утро бежать на работу в проектное бюро, к примеру, или непосредственно в цех по изготовлению этих самых приборов, чтобы, протолкавшись там целый день к вечеру возвращаться в свою комнату в общежитии. Ему не глянулась такая перспектива ещё на практике. Работа от звонка и до звонка за сотню-полторы рубликов не прельщала молодого специалиста.

– На электромеханический пойдёшь? – спросила как-то Клеопатра, зазвав Эдика в свой кабинет.

– Никуда не хочу устраиваться, и на электромеханический тоже, – ответствовал Эдик, – зачем вызывали? – спросил он, таким образом как бы закруглил тему устройства на завод.

При каждой встрече с комендантшей молодой человек испытывал непонятное чувство не то тревоги, не то опасения, что вдруг Клеопатра направит разговор к сгоревшей внезапно машине Дато. И он не мог предугадать степень своей наигранности в ответе, ибо пришлось бы играть хладнокровие. Более всего он боялся, что вдруг вспыхнет лицом, как иногда случалось в минуты отвратительных непредвиденностей, когда терялся, когда приходилось лгать. Но Клара Карповна никогда даже словом не обмолвилась, что свидетельствовало по понятиям Эдуарда или о крайней деликатности Клеопатры, в чём она не была замечена, или – неординарной мудрости. Он понимал, что мудрая Клеопатра давно уже связала все ниточки, и, конечно догадывалась.

– Смотри, доиграешься: за тунеядство привлекут, – Клеопатра прикурила папиросу, – как пить дать привлекут, счас начнут интересоваться. Не ухмыляйся, – заметив улыбку молодого специалиста, ответила она спокойно, – оно тебе надо? – пробасила вопрос комендантша после долгой затяжки.

– Не надо, – согласился Эдик, – а что вы предлагаете?

Не просто так же вызвали.

– Не просто так. Если за неделю ты свои семейные дела не уладил, то, думаю дело там – швах. И это надолго

– Навсегда, – перебил Клеопатру Эдик.

– Тем более. Мне хороший электрик позарез нужен – это, во-первых. А во-вторых, я тебя держать в общаге до бесконечности не могу, а вот, как сотрудника – хоть до скончания века!

– А я даже две минуты думать не буду. Я согласен. Но у меня тоже будет условие...

– Да знаю я твоё условие, – перебила Клеопатра грубовато, – мне тут отсиживать часы не нужно. Мне нужно проводку кое-где поменять, мне нужно, чтобы электричество в общаге было в порядке. Когда ты это будешь делать, меня не интересует. Мне важен конечный результат: электричество в общаге должно быть в полном порядке. Понимаешь?

– Да как не понять. Меня устраивает такая работа. Кстати работа по специальности.

– Только ставка у меня не ахти какая – сто двадцать рублей.

– А меня деньги не интересуют. Будет свободное время – заработаю. Вы же благодетельница моя, вы – просто кудесница, волшебница, вы… – Эдик подошёл к комендантше, взял за плечи, пытаясь приобнять.

– Ой, ой, ой! Не надо этого пижонства, Эдик, соблюдай субординацию, – снисходительно-шутливым тоном перебила своего будущего сотрудника Клеопатра, отпрянув, – ну, тогда по рукам? – голос её стал твёрдым и решительным. Клара Карповна протянула свою не по-женски крупную ладонь, по-мужски пожала крепко. Она привычно извлекла из тумбочки письменного стола недопитую бутылку коньяку, налила в стаканы.

– Ну, давай, электрик мой, поднимем бокалы. Работы по-первости будет много. Думаю, сработаемся.

– Сработаемся. Я не подведу.

– Ну, так пиши заявление, – сипло после выпитого алкоголя сказала Клара Карповна. Она подвинула Эдуарду чистый лист бумаги и ручку, – завтра на работу. Раскачиваться некогда, я уже сказала – работы много. Кстати, у тебя будет своя каптёрка и склад в подвале. Васька там обустроил всё: и диван и холодильник… Вот только зря он пить стал, баб водить… Терпеть не могу пьянства на работе. И не надо лыбиться. На время посмотри: рабочий день уже закончился. Видишь, – комендантша сунула под нос Эдику часы. Они показывали семнадцать тридцать, – пей, давай – тару задерживаешь, а раньше за задержку тары расстреливали, – комендантша хохотнула

Эдик отодвинул написанное заявление, поднял стакан с недопитым золотистым напитком.

В комнату коротко трёхударно постучались. Эдуард это отметил. Клеопатра замерла, вперив строгий взгляд в дверь. Прозвучало такое же трио.

– Это Машка, – Клара Карповна открыла дверь. В проёме возникла молодая женщина с длинными волнистыми каштановыми волосами. Сразу бросилась в глаза схожесть с Клеопатрой. Такие же крупные черты лица, только более сглаженные, более женственные. И крупный закруглённый нос с выемкой у ноздрей, и большие синие глаза, и даже крупноватый подбородок, несколько всё же лишённый той угловатости, которая придавала лицу Клеопатры мужской суровости, делали лицо Машки выразительным и даже симпатичным.

– Познакомься, – Клеопатра повела рукой от Эдуарда к Машке, – это моя дочь. Кстати, окончила наш институт. Работает парикмахершей. В Доме Услуг. Весь Киев у неё обслуживается. Самые элегантные дамы Киева…

– Эдуард, Эдик… – подал руку вновь испечённый электрик.

– Мария, Маша, – звонко произнесла вошедшая дочь Клеопатры, улыбнувшись.

– У неё тоже в личных делах не клеится…

– Ну, мама! – перебила Маша.

– Что мама, что мама! – пробасила недовольно Клеопатра.

– Клара Карповна, что ж вы так…

– А потому, что мать слушать нужно…

– Полноте, Клара Карповна, полноте, – наигранно и как-то артистично продекламировал Эдуард. И Маша это оценила, она благодарно посмотрела на него.

– Ты долго… – хотела спросить Маша.

– Я готова, мы уже всё порешали, да, Эдуард Андреевич? Так, что сей момент.

Клеопатра ловко смела крошки со стола, быстро спрятала стаканы и недопитую бутылку в стол. Выходя из кабинета, Эдик и Маша столкнулись в дверном проёме. Возникла неловкость, но Эдуард элегантно потеснился, как бы вытянувшись в струнку и, прижавшись к косяку, пропустил даму вперёд, не забыв при этом окинуть взглядом точёную фигуру молодой женщины со спины.

Уже лёжа в своей комнатке на широкой двуспальной кровати и, уставившись в высокий потолок с одинокой дешёвой люстрой, Эдуард удивлялся тому, что сложилось всё, как нельзя лучше: он обрёл работу, и таким образом вливался в армию трудящихся, а с другой стороны – свободный график позволял ему вести тот образ жизни, который уже сложился за годы учёбы. В несколько туманном сознании возникла добродушная улыбка, приветливый взгляд Маши, сменившийся натянутой усмешкой, подчёркнутой неодобрительным кивком подбородка в тот момент, когда Клеопатра убирала стаканы, прятала бутылку и смахивала со стола крошки. «А Маша хорошА наша», – срифмовал он, уходя в глубокий сон. Он уже знал, что обязательно разыщет Марию и пригласит на первое свидание.

Новый переносной радиоприёмник – радиола «ВЭФ», расположившийся на полу у свисающей плетью руки, тихо шурша и побулькивая радиоволнами, не чисто напевал какую-то меланхоличную мелодию.

VII

Страшась изобличить свою хромоту, Эдик подходил к Марии медленно, пытаясь ставить больную ногу без обычного акцента. Мария стояла под раскидистым каштаном, развернувшись полубоком. Она будто не замечала Эдика. Но то было не что иное, как невольное воплощение кротости и достоинства, не позволявшее рассматривать приближающегося мужчину прямо, открыто, заинтересованным взглядом. Она какой-то глубокой женской интуицией почувствовала, что Эдуард рассматривает её.

Она боковым зрением заметила, что в руке, приближающийся мужчина держит цветок. И вот она вдруг поднимает на него глаза. Он широко улыбается, протягивает пылающую огнём розу. Такого чувства глубокого потрясения, внутреннего взрыва радости она не испытывала никогда. Случилось это так естественно и просто, что она не отпрянула, когда Эдуард обнял её тепло, коснулся губами щеки. Сначала ей показалось это чрезмерным и даже неуместным на первом свидании, а ещё более того в первую минуту его, но вдруг вспыхнувшее чувство протеста улетучилось легко, как облачко в летний погожий день.

Эдуард и сам не ожидал от себя такой смелости, но, пытаясь преодолеть чувство смущённости и даже робости, которое раньше он не испытывал, приобнял Машу. Ведь в отношениях с Дорой он имел как бы априори может неочевидное, но всё же то маленькое преимущество, которое зародилось ещё в школьные годы – это безупречное знание математики, которое так ценилось не только Дорой, но и всею семьёй.

Они заняли столик у самого окна на веранде кафешки, примостившейся в тени исполинских каштанов. Первоначальное чувство сконфуженности и некоторой неловкости улетучилось, и Мария смотрела на мужчину, сидевшего напротив если не влюблёнными, то уж точно благодарными глазами. После своего скандального развода постоянно вспоминалась эта кошмарная и суматошная история её неудачного брака. Бывший муж, возомнивший себя чуть ли не вершителем судеб, почти каждодневно напивавшийся до утраты человеческого облика, устраивал скандалы, обвиняя всех вокруг, всё человечество в невежественности, некомпетентности, и, в конце концов – славословил корыстолюбие, как совершенно естественное для любого умного человека свойство, позволявшее индивидууму вознестись над «честными меланхоликами». Он возводил в ранг боголюдей – особей с плутоватыми махинаторскими наклонностями, а честных людей обзывал людьми с ограниченными умственными способностями, чистоплюями-меланхоликами. Эта его теория, высказанная тысячи раз в состоянии полного неадеквата, раздражала не только Марию, но и отца и маму, и всех, кто вынужден был выслушивать этот нездоровый бред. Но, главное – это, просто невыносимые сцены ревности. «Патологическая ревность на фоне хронического алкоголизма», – такой вердикт выдал знакомый отцу доктор. На вопрос, что делать, доктор без заминки уверенно произнёс: «Тикать! И чем быстрее, тем лучше. Немедленно! Это не лечится. Такие люди опасны».

Мария пристально вглядывалась в лицо Эдика, пока тот задумчиво рассматривал меню. «А вдруг и он?» В душе похолодело от этой мысли. Вдруг Эдуард встретился глазами с Марией и улыбнулся чистой и открытой улыбкой. «Нет, нет он не такой».

– Что будешь, Машенька? – спросил Эдуард почти по-деловому.

– Кофе, а потом мороженное. Да, и сок апельсиновый пусть сразу подадут, – ответила она тоже кратко и конкретно, что

Эдуарду понравилось: он любил точность, конкретность и предсказуемость.

Ей пришлось по душе обращение «Машенька». Так к ней обращался обычно отец. Мама частенько звала её грубовато Машкой, что вызывало внутренний протест, но она никогда не жаловалась, понимая, что мама так кличет, конечно же, любя.

Она не испытывала перед Эдиком никакого страха от того, что могут открыться какие-то постыдные страницы прошлого. Их – этих страниц просто-напросто не было в её судьбе. Бывший муж? Так это он такой, а не она. Она не может быть в ответе за неродного человека. Не она же воспитала его таким безумцем. Но и открываться перед Эдиком сейчас она считала преждевременным. Придёт время…

Эдуард тоже не испытывал никакого желание ворошить страницы своей короткой семейной жизни сегодня, разумно полагая, что для этого будет более подходящее время.

Поэтому разговор само собой нашёл свое русло, а вывело это русло на морскую тему. Эдуард оговорился, что возможно поедет этим летом в Ялту, что раньше никогда не бывал на море. А Мария тут же подхватила тему, и поведала своему собеседнику, что Ялта – это любимый город не только её, но и мамы и папы. Оказалось, что в Ялте живёт её дядя Кирилл Карпович – брат мамы – они близняшки. Конечно же каждое лето она с родителями отдыхала в Крыму, конечно же она обожает своего дядюшку, набережную Ялты с её пальмами и чудными кафешками, мороженным, и тёплым морем.

И вот, когда уже расплатились по счёту, а оплатил счёт, естественно Эдик. Он не дал ей возможности проявить хоть какую-то инициативу, обставив так элегантно, что Мария ничего не заметила. Она смотрела на Эдика, подбирая слова для прощальной сцены, когда его рука легла на её руку мягко, и это совсем не смутило её, не смешало, а наоборот разлилось благодарным теплом в груди. Она не одёрнула руку.

– Маша, выходи за меня замуж, – сказал он просто, и получилось это так же естественно и легко, будто продолжился разговор на тему отдыха на море.

Предложение было сделано с одной стороны искренне, от сердца, а с другой стороны, в некотором роде – неожиданно, и прозвучало как-то уж совсем по-деловому. Так показалось Марии. Она, озадаченная и несколько сконфуженная, поставлена была в такое положение, когда слишком быстрый ответ мог быть воспринят, как легкомысленность в столь деликатном вопросе, а с другой стороны, нельзя было оставлять своего визави без надежды. Чтобы разрядить обстановку, она, взяв паузу, произнесла тихо, но уверенно.

– Предложение интересное. А знаешь, Эдик, я обязуюсь это предложение рассмотреть самым внимательным образом. Есть над чем подумать, – хотя ответ её был подан в несколько шутливом тоне, было понятно, что этот тон был продиктован самим Эдиком. И он это уловил, улыбнулся

– А что тут думать? – искренне спросил он.

– А ты полагаешь, что это такое простое банальное предложение, над которым не стоит даже подумать? – тон оставался игривым, что не давало повода к подозрению на хоть малейшую неблагожелательность или небрежность.

Он всё понимал: и душевное состояние Марии, и неожиданность предложения в первое свидание, но всё же хотелось конкретики.

– Извини, Машенька, может, тебе показалось моё предложение слишком поспешным или легкомысленным, но я совершенно искренне…

– Нет, нет, – перебила его Маша, – я не могу уличать тебя в неискренности или легкомыслии, я же чувствую, что ты от всего сердца… женщины чувствуют… но это неожиданно. Понимаешь? Это очень неожиданно. Я даже не знаю, как себя вести, – она опустила увлажнившиеся глаза.

– Ещё раз прости меня, – Эдуард двумя руками держал руку Маши, – давай договоримся: ты подумай, я подумаю, хотя мною решение уже принято, и через неделю встречаемся здесь же в такое же время, – продолжил Эдик.

– А ты настойчив. Мне это нравится. Только вот эта деловитость… в таком деликатном вопросе… Может, сначала о любви…

– Машенька, – перебил её Эдик, – любовь уже зарождается… нет, нет, я не то – она уже возникла, во всяком случае, в моём сердце. Притом сразу, в первую же встречу… в кабинете… Я не знаю как ты, а я...

– Ничего больше не говори… Выходит, что ты уже почти влюблён, – Маша посмотрела на Эдика, кокетливо наклонив голову, – ну что ж, я тоже почти… Вот мы и квиты. Ну что ж, через неделю? Хорошо.

– Давай раньше… Мне будет сложно вытерпеть целую неделю, – Эдуард посмотрел в глаза Марии.

– Нет уж – терпи! – засмеялась она.

Он помог ей встать из-за стола, обнял, поцеловал в щеку.

«Молодец, Эдик, целоваться в губы в первое свидание – это моветон» – подумала Мария, широко улыбнулась и прильнула к Эдику, обняв тепло, как обнимают самых близких.

Эдуард несколько смутился, и произнёс то, что пришло на ум:

– Прости, если я был в чём-то груб или неучтив, а, может, как ты сказала, слишком деловит. Это не от отсутствия чувства, право, я испытываю к тебе самые тёплые чувства. Но я так устроен, я – математик, я больше физик, чем лирик. Я надеюсь, что у нас всё впереди, Машенька, и я смогу сделать нашу жизнь счастливой.

– Дай-то Бог!

Мария позволила Эдуарду проводить её только до ближайшего метро. Она, уже сидя в вагоне, почти не замечая суеты вокруг, мысленно возвращалась к встрече с этим мужчиной, так внезапно врывавшимся в её жизнь. Ей нравился этот блондин с растопыренными ушами, которые его не безобразили, а наоборот придавали какого-то шарма. Люди с большими ушами долго живут, почему-то пришла на ум эта кем-то случайно обронённая мысль. Ничего не слышала она о том, а могут ли люди с большими ушами сделать жизнь своей половинки счастливой. Она даже улыбнулась такому легкомысленному вопросу. Настораживала только неприкрытая, временами кажущаяся напористой деловитость. Его признание в том, что это продиктовано таким складом ума, в какой-то мере объясняло рациональность в его поведении, но глубоко в душе Мария боялась другого, а может это банальная расчётливость, зиждущаяся на корысти. Но тут же она будто ощутила вновь его тёплое объятие, его руку на своей руке, и сомнения развеялись, как сигаретный дым в ветреную погоду.

А Эдик, проводив Марию к ближайшему метро, вернулся в кафе, в котором ещё витало невидимое облачко блаженства и благодати, подаренной молодому человеку благосклонной судьбой, устроившей сегодня это чудное свидание с чудесной женщиной. Именно так думал Эдик, ожидая заказанный коньяк. Да, припомнился Эдуарду тот осуждающий взгляд Марии, когда её мать убирала стаканы со стола. Бывает иногда так, что такого, казалось бы, еле уловимого скользящего взгляда довольно для того, чтобы сделать достаточно определённые выводы. Вот именно поэтому Эдуард не стал заказывать при Марии даже шампанского. А теперь переполняемое чувство благодарности к судьбе, укладывалось в его мозгу, привыкшему к конкретности и математическому расчёту совершенно незнакомыми формулами. Коньяк, словно магический катализатор, подсоблял укладывать эти формулы в достаточно определённые и предсказуемые ряды. Будущее выстраивалось само собой, притом так зримо, ярко и благоприятно, что доходило чуть не до восторженности. Эдик, потягивая коньяк улыбался, погружаясь всё глубже и глубже в свои сладкие грёзы, в которых конечно же хватило места не только Маше, но и тёще – Кларе Карповне, и тестю – Михаилу Осиповичу, о котором Мария вкратце успела поведать Эдику, и любимому Машей дяде, живущему в тёплой Ялте.

Продолжение следует